Утро великого исхода встретило садовое товарищество «Кедр» густым, низким рокотом дизельных моторов. В пять утра, когда черное январское небо еще и не думало светлеть, над лесопилкой и дачным поселком тяжело поднялись сизые клубы выхлопа, расползаясь над сугробами, как дыхание самого мороза. Оба гусеничных вездехода ГАЗ-71 заурчали ровно и уверенно — согретые паяльными лампами и заботливыми руками Семена и Олега, они просыпались медленно, но безотказно, как верные звери, чующие долгую дорогу. За каждым стальным тягачом на мощных буксирных сцепках стояли по двое огромных саней-волокуш, превращенных в настоящие теплые избы на полозьях: деревянные стены, обтянутые в три слоя плотным брезентом и войлоком, маленькие печки-буржуйки, чьи жестяные трубы уже курились легким дымком, и толстые слои овчины внутри, хранившие тепло, как материнские ладони.

Погрузка девяноста человек заняла почти два часа. Это был сложный, но удивительно слаженный танец людей, которые за эти недели научились доверять друг другу больше, чем собственным глазам.

— Осторожнее, Леночка, держись за мою руку, ступенька обледенела, — ласково приговаривала Наталья, помогая беременной жене спецназовца Игоря забраться в первую, самую теплую кибитку.

Рядом, бережно прижимая к груди утепленную корзинку с тремя пищащими котятами, забиралась та самая худенькая медсестра из областной больницы — её звали Алина. На ступеньке ей подал руку Денис, один из молодых бойцов Семена. Парень, обычно суровый и немногословный, вдруг неловко смутился, поправляя ремень автомата, когда девушка благодарно улыбнулась ему.

— Ты это… Алин, ты к печке поближе садись, — пробурчал Денис, отводя взгляд. — Там не дует. Я дров сухих подкинул, до обеда хватит. И котятам твоим тепло будет.

— Спасибо, Денис, — тихо ответила девушка, и на её бледных от мороза щеках проступил легкий розовый румянец. — Ты только сам не замерзни там, на броне.

Денис лишь хмыкнул, кивнул и быстрым шагом направился к головному вездеходу, но в его глазах, обычно холодных и настороженных, вдруг зажглась теплая, живая искра. Даже в ледяном аду умирающего мира человеческое сердце требовало весны.

В соседней кибитке уже вовсю шумели дети. Аня, Егорка и четверо детдомовских ребятишек устроились на мягких матрасах, обложившись книгами директора Виктора Петровича. Посреди этого детского царства, распластавшись во всю длину, лежали подросшие овчарята Граф и Найда. Псы уже вымахали почти со взрослую собаку, и теперь служили для малышей живыми, пушистыми обогревателями.

Когда тяжелые железные ворота «Кедра» распахнулись в последний раз, Дарьяна на секунду задержалась у порога. Рядом с ней на первом снегоходе сидел Игорь, держа на коленях свой пулемет РПК, а на втором — Костя. Семен замер у открытого люка головного вездехода, ожидая команды.

Дарьяна оглянулась на заснеженный поселок, который приютил их в самые страшные дни, а затем перевела взгляд на темную стену соснового бора. В утренних сумерках, прямо на опушке, неподвижно стояли белый рогатый волк и сучковатый хозяин тайги. Дарьяна приложила руку в варежке к сердцу и едва заметно кивнула им. Лесной великан медленно поднял свою деревянную руку и указал на север.

— Пошли! — звонко крикнула Дарьяна, запрыгивая на броню головного тягача рядом с Лехой. — Веди нас, напарник!

Моторы взревели, гусеницы вгрызлись в глубокий наст, и длинный санный поезд, скрипя полозьями, тронулся в путь, навсегда покидая границы мертвого города.Первые двое суток перехода превратились в монотонную, изматывающую борьбу со снегом. Колонна неумолимо двигалась строго на север, уходя всё глубже в бескрайнюю сибирскую тайгу, где лес смыкался за спиной сплошной тёмной стеной. Леха сидел в открытом люке головного вездехода, укутанный в тулуп по самые глаза. Его руки, оставшиеся без перчаток, лежали на холодной броне, словно вросшие в неё, а взгляд был устремлён вперёд, в белую круговерть. Его дар навигатора работал как идеальный прибор — безотказный, точный, живой.

— Левее бери, Семён! — кричал подросток, перекрывая рёв дизеля. — Там под снегом старая вырубка, пни высокие — гусеницу порвём! Нитка правее уходит, вдоль оврага!

Семён молча крутил рычаги управления, безоговорочно доверяя мальчишке. Многотонная машина послушно обходила невидимые ловушки, прокладывая широкую, ровную колею для второго тягача и прицепов. На привалах, когда колонна останавливалась, чтобы накормить людей и подкинуть дров в печки кибиток, Денис неизменно оказывался у саней первой группы — приносил Алине горячий чай в термосе и помогал менять подстилку для котят, вызывая добродушные усмешки у Виталия и Олега.

Но на третий день пути тайга решила проверить стаю на прочность.

К полудню небо налилось свинцовой, удушающей чернотой. Ветер, до этого лениво крутивший позёмку, вдруг завыл на высоких, истеричных нотах. Налетел настоящий сибирский буран. Белая стена снега обрушилась на колонну так внезапно, что видимость упала до вытянутой руки. Вездеходы сбросили ход до минимума, ползя вперёд буквально на ощупь.

Именно в этот момент перед колонной раскинулось главное препятствие на пути к Тоболке — широкое, пятикилометровое русло великой сибирской реки Чулым. В январе река должна была стоять под метровым панцирем льда, но из-за аномальных сдвигов природы после вируса течение местами осталось быстрым, оставляя под снегом коварные, замаскированные полыньи.

Головной вездеход остановился у самого крутого спуска к берегу. Семён заглушил двигатель, и в наступившей тишине стало слышно, как яростно ревёт метель.

— Встали, — хмуро произнёс офицер, вылезая из люка и щурясь от колючего снега. — Буран бешеный, берега того не видно. Если сунемся на лёд наугад — утопим машины вместе с людьми за минуту. Леха, что говорит твоя нитка?

Подросток вышел на край обрыва, заслоняя лицо рукой от ледяного ветра. Его губы посинели, но он упрямо снял рукавицы и закрыл глаза. Вокруг его пальцев тут же затрепетало слабое золотистое сияние, пробивающее белую мглу.

— Нитка идёт через реку… — с трудом проговорил Леха, напрягаясь всем телом. — Но она… она петляет, Семён! Прямо посередине русла лёд тонкий, там чёрная вода дышит! Если пойдём прямо — провалимся. Нужно идти по дуге, сначала на северо-восток, вдоль старого острова, а потом резко поворачивать к кедровому мысу.

— Я пойду впереди пешком, с пешней, — твердо сказала Дарьяна, спрыгивая с брони в глубокий сугроб. — Буду простукивать лёд. Леха останется на вездеходе, будет корректировать меня по рации.

— Я с тобой, — Игорь на своём снегоходе подъехал ближе, перехватывая пулемёт. — Вдвоём безопаснее, Даш.Следующие два часа превратились в настоящее испытание нервов — долгую, изматывающую борьбу, в которой каждый шаг приходилось отвоевывать у стихии. Дарьяна шла по занесенному снегом льду реки, с силой ударяя тяжелым металлическим ломом в наст перед каждым шагом, и глухой звон удара тонул в сплошном реве бурана. Ветер хлестал по лицу, швырял в глаза колючую снежную крупу, пытался сбить её с ног, вырвать из рук лом, — но таежная сила внутри неё держала её стопы словно вросшими в лед. Измененное зрение девушки пробивало снежную пелену, улавливая под белой гладью темные, зловещие пятна промоин — смертельные ловушки, притаившиеся в двух шагах от тропы.

— Правее бери, Даша! На десять метров правее! — хрипел в рации напряженный, сорванный голос Лехи. — Там под тобой промоина затянутая, лед не выдержит тягач!

Дарьяна молча смещалась в сторону, прокладывая тропу, и каждый её шаг был немым приказом для идущих следом. За ней, метрах в тридцати, на первой передаче, натужно гудя, медленно ползли огромные гусеничные вездеходы, таща за собой сани с затаившими дыхание людьми. Внутри кибиток женщины молились шепотом, крепко прижимая к себе детей, словно пытаясь укрыть их от самого холода и страха, а Спиридоновна тихонько перебирала пальцами платок, не отрывая взгляда от закрытой брезентовой двери, за которой бушевала белая тьма.