За прошедший месяц Дарьяна и Лёха научились сосуществовать со своими способностями, бережно скрывая их от большинства дачников, — и эта двойная жизнь требовала от них не меньшей выдержки, чем сам мороз. Для всех остальных Дарьяна оставалась просто сильной, выносливой таёжной девушкой, способной без устали колоть тяжёлые берёзовые чурбаки, а Лёха — парнем с удивительной, феноменальной интуицией на лесные тропы, который находил дорогу там, где её, казалось, не было вовсе. Они держались легко и естественно, и никто не догадывался, чего им стоила эта непринуждённость. Только Наталья и Ирина знали крупицы правды, безмолвно оберегая тайну своих защитников, — знали и хранили её так же надёжно, как стены домов хранят тепло.

Жизнь в «Кедре» наладилась, вошла в свою колею, обросла бытом и привычками. Маленькие Аня и Егорка заметно округлились на домашних щах и кашах, а щёки их налились румянцем, какого не купишь ни в одной городской аптеке, а двое щенков-овчарят превратились в крепких, длинноногих подростков с чуткими ушами, которые повсюду хвостиком ходили за детьми, словно приставленные к ним молчаливые няньки. Но припасы, привезённые из города и собранные по погребам, неумолимо таяли — медленно, день за днём, как тает на ладони снег. Людям требовалась большая вылазка.— Даш, нитка сегодня очень яркая, — шепнул Леха, натягивая на лицо плотную флисовую балаклаву так, что остались видны только глаза.

Они стояли у заиндевевших железных ворот «Кедра». Рассвет едва брезжил, и его холодное дыхание окрашивало заснеженную промзону на горизонте в тревожные багровые тона — будто само небо предупреждало их о чем-то. За спиной у каждого висели пустые туристические рюкзаки, готовые принять свою ношу, а на поясе у Дарьяны привычно покоился дедов нож — тяжелый, надежный, с потертой рукоятью, знавшей не один десяток рук. Олег и двое часовых с двустволками молча проверяли затворы, и в этой тишине каждый щелчок металла звучал особенно отчетливо, словно отбивая последние секунды перед выходом за периметр.

— Куда ведет? — так же тихо спросила Дарьяна. Ее глаза, защищенные капюшоном, в утренних сумерках улавливали малейшие колебания воздуха. Она видела, что лесные духи за забором за это время подошли почти вплотную — безмолвные, настороженные, они стояли у самой границы, словно охраняя их мир от внешнего безумия.

— К старым военным складам за железнодорожным узлом, — Леха на секунду закрыл глаза, и его пальцы в теплых верхонках едва заметно шевельнулись, будто перебирая в памяти каждый поворот предстоящего пути. — Там чисто. Людей нет. Но путь петляет — на старом тракте завалы из машин, придется идти через промзону.

— Поняла. Олег, открывай, — Дарьяна повернулась к мужу Натальи, и в ее голосе не было ни колебания, ни лишней мягкости. — Вернемся к полудню. Если задержимся — на рожон не лезьте, ворота держите закрытыми.

— Храни вас бог, ребята, — Олег тяжело вздохнул, и в этом вздохе было куда больше, чем могла вместить короткая фраза, и потянул на себя массивный засов калитки. Ржавое железо отозвалось глухим скрежетом, и створка медленно поползла в сторону, открывая дорогу в белый, молчаливый мир. — Возвращайтесь.Переход через промерзшую промзону напоминал блуждание по лабиринту мертвой цивилизации — по лабиринту, где каждый поворот грозил обвалом и где тишина стояла такая глухая, что казалось, будто сам воздух здесь давно промерз насквозь. Снег намело по пояс, но Леха шел первым, безошибочно выбирая скрытые под настами твердые участки земли — его дар навигатора ткал безопасный маршрут сквозь хаос, как невидимая нить, натянутая между островками надежной опоры. Дарьяна замыкала шествие, и её нечеловеческая сила позволяла ей двигаться мягко и бесшумно, несмотря на тяжелую зимнюю экипировку; каждый её шаг ложился в снег почти беззвучно, словно она ступала не по хрупкой корке, а по чему-то куда более прочному.

Они уже приближались к высоким бетонным стенам военных складов, когда Леха резко замер, вскинув руку в предупреждающем жесте. Его плечи мгновенно напряглись, а спина вытянулась в струну.

— Даш… — его голос сорвался на свистящий шепот, почти растворившийся в морозном воздухе. — Впереди люди. Много людей. И они… они идут к нам. Точнее, они бегут от города.

Дарьяна мгновенно скользнула вперед, закрывая подростка собой. Её измененное зрение пробило морозную мглу, раздвинуло её, как занавес. Через железнодорожные пути, утопая в сугробах, пробивалась странная колонна — изломанная, растянутая, но упрямо движущаяся вперед. Это не были мародеры. Впереди шел высокий, широкоплечий мужчина в потрепанном армейском бушлате без знаков различия. В его руках был укороченный автомат Калашникова, ствол которого он держал опущенным, но палец лежал на спусковом крючке. За его спиной, выбиваясь из сил, тащились около двух десятков человек: женщины, старики, несколько подростков. Они были измождены, укутаны во что попало — в платки, куртки не по размеру, какие-то самодельные накидки, — а позади колонны двое крепких парней тащили волокуши с какими-то узлами.

Мужчина в бушлате остановился в пятидесяти метрах от них. Он мгновенно заметил Дарьяну и Леху. Его лицо, обветренное, с жесткой недельной щетиной и глубокой складкой между бровей, выражало предельную степень собранности. В его серых глазах не было безумия городских мародеров — только усталость и тяжелая, непреклонная ответственность.

— Стоять! — его голос прозвучал как выстрел, разорвав морозную тишину. Колонна за его спиной тут же послушно замерла, люди испуганно прижались друг к другу, будто само это слово пригвоздило их к месту. — Кто такие? Оружие есть?

Дарьяна сделала два шага вперед, демонстрируя пустые ладони, но внутри неё всё замерло, готовое к мгновенному броску. Она чувствовала: этот человек тоже измененный. От него веяло такой же плотной, тяжелой энергией силы, как и от неё самой, но эта сила была дисциплинированной, подчиненной жесткой воле — не дикая стихия, а сжатая пружина.

— Оружия нет, только нож, — спокойно и громко ответила Дарьяна. — Мы с местной базы. Меня зовут Дарьяна, это Леша. А вы кто такие и откуда?

Мужчина внимательно осмотрел её, задержав взгляд на её абсолютно спокойной, ровной осанке под весом пустого, но массивного рюкзака. Его жесткие губы едва заметно дернулись. Он опустил автомат на ремень.

— Меня зовут Семен, — представился он, делая несколько шагов навстречу. Каждый его шаг был выверенным, как у хищника, но в этой выверенности читалась не угроза, а привычка. — Я бывший старший лейтенант пограничных войск. Это — выжившие из центральных кварталов. Мы уходим из города. Там больше ловить нечего: ТЭЦ окончательно разморозило, дома промерзли насквозь, а банды измененных начали охоту за людьми. Мы ищем место, где можно закрепиться и дожить до весны.

К Семену подошла пожилая женщина, тяжело дыша и кутаясь в пуховый платок:

— Семен… сынок, мы дальше не дойдем. Девочки изнемогают, у Наденьки ноги обморожены…

Семен обернулся к ней, и Дарьяна увидела, как изменилось его лицо — жесткий, почти страшный взгляд командира на секунду сменился глубоким, искренним состраданием, словно трещина прошла по каменной маске. Он аккуратно поправил женщине воротник, и в этом движении была такая бережность, какой трудно было ожидать от человека с автоматом.

— Спиридоновна, спокойно. Я обещал, что выведу вас, значит, выведу. Сядьте пока на волокуши, передохните. Денис, Костя — выставить охранение назад, следить за просекой.

Он снова повернулся к Дарьяне. В его взгляде читалась немая мольба, которую он, как лидер, не мог позволить себе высказать вслух при своих людях.

— Дарьяна, — Семен подошел почти вплотную. От него пахло махоркой и пороховой гарью. — У вас на базе есть тепло? Есть печки? Мои люди три дня на морозе. Если мы проведем в лесу еще одну ночь — половина этих женщин и детей завтра просто не проснется. Я знаю, что чужаков сейчас никто не любит. Время такое — звериное. Но я гарантирую порядок. Мои парни — дисциплинированные, мародерствовать не будут. У нас есть кое-какие патроны, инструменты. Мы отработаем каждый кусок хлеба. Помоги.