Она почти добежала до насыпи, когда взгляд её вдруг зацепился за небольшое, отдельно стоящее здание на самой окраине поселка. Над дверью сиротливо болталась вывеска: «Зоотовары. Продукты». Окна были целы, но тяжелая пластиковая дверь оказалась наглухо заблокирована изнутри — сквозь мутное стекло виднелся перевернутый массивный стеллаж, будто кто-то в спешке воздвиг из него баррикаду.

Дарьяна уже пробегала мимо, когда её чуткий слух — ставший после болезни пугающе острым — поймал едва уловимый звук. Она остановилась так резко, что чуть не упала на скользком асфальте. Из-за закрытой двери магазина доносился тихий, прерывистый, жалобный плач. Так плачут маленькие дети, у которых больше не осталось сил кричать от ужаса и голода. А следом — еле слышное, тонкое, дрожащее поскуливание.

Разум Дарьяны буквально вопил: «Беги мимо! Тебя ждут! Там, в поселке, стреляют, эти психи скоро будут здесь!». Но ноги, словно повинуясь чужой воле, сами повернули к разбитому крыльцу магазина. Она подбежала к двери и прижалась лицом к холодному стеклу.

— Хей! Есть кто живой? Пожалуйста, отзовитесь! — негромко, но отчаянно позвала она.

Внутри, за перевернутым стеллажом, в густом полумраке торгового зала, что-то зашевелилось. Дарьяна разглядела две маленькие, прижавшиеся друг к другу фигурки. Они сидели на полу между разорванными мешками с собачьим кормом.

Дарьяна изо всей силы навалилась плечом на дверь. Та поддалась лишь на пару сантиметров — стеллаж внутри держал её намертво.

— Малыши, отойдите назад! Дальше в угол уйдите, быстрее! — крикнула Дарьяна, чувствуя, как к горлу подступает паника от мысли, что она не успеет.

Она уперлась ногами в бетонный порог крыльца, намертво ухватилась пальцами за края пластиковой рамы двери и рванула её на себя. В этот самый миг внутри неё словно прорвало какую-то невидимую плотину. То самое звенящее напряжение, которое пугало её всё утро, внезапно превратилось в горячую, ослепительную волну, разлившуюся по венам. Дарьяна дернула дверь с такой чудовищной силой, что металлический язычок замка с громким треском вырвало из пазов вместе с куском пластика. Дверь распахнулась настежь, а тяжеленный стеллаж внутри магазина с грохотом отлетел в сторону, сминая коробки с товаром.

Дарьяна замерла на пороге, тяжело дыша и в шоке глядя на свои ладони. Она не почувствовала никакого веса. Ей показалось, что она открыла легкую межкомнатную ширму. «Я… я тоже изменилась?» — вспыхнула мысль, от которой по спине побежали ледяные мурашки. Но рассматривать себя было некогда. Она быстро скользнула внутрь помещения.

В углу, обнявшись и мелко дрожа от холода, сидели двое детей. Мальчик лет семи, одетый в легкую осеннюю курточку, и девочка постарше, на вид не больше девяти. Лица их были серыми от пыли, глаза покраснели от слез. Из-под куртки девочки торчали две умильные, пушистые мордочки — пара крошечных, вислоухих щенков немецкой овчарки, которых дети, видимо, достали из вольера зооотдела. Щенки тихо, жалобно скулили, тычась мокрыми носами в ладошки детей, пытаясь согреть их своим дыханием.

— Тихо, маленькие, тихо… Я вас не обижу, честно, — Дарьяна быстро опустилась перед ними на корточки, сбросив капюшон, чтобы они видели её лицо. Она постаралась сделать свой голос как можно мягче, хотя её всю трясло от пережитого шока. — Вы как здесь оказались? Где ваша мама? Где взрослые?

Девочка подняла на нее полные первобытного ужаса, огромные глаза. Ее губы были синими от холода, и она едва выговаривала слова, стуча зубами:

— Мама… мама ушла. Три дня назад. Сказала, пойдет в аптеку за таблетками для папы… Папа уснул и не просыпался. Она сказала сидеть тут, закрыться и никуда не выходить. Она… она не вернулась, тетя. А там, на улице, плохие дяди… Они так громко кричат. Нам страшно. Сильно-сильно страшно.

Мальчик, услышав упоминание о маме, тихонько заскулил, еще сильнее вжимаясь в бок сестры и крепче прижимая к себе одного из щенков. Малыш-щенок в ответ отчаянно затормошил лапками, пытаясь облизать соленые от слез щеки мальчика.

Дарьяна посмотрела на этих брошенных детей, затем на свой рюкзак. Оставить их здесь — значило обречь на медленную, мучительную смерть от голода и холода, или, что еще хуже, от рук тех безумцев, что крушили сейчас рабочий поселок. Но теперь их целая группа. Обессиленная Наталья, подросток Леха, двое маленьких, испуганных детей, двое щенков… И двенадцать километров глухого, заносимого снегом тракта впереди. Просчитать риски было невозможно, но сердце Дарьяны, воспитанное таежными законами бабушки Глафиры, не могло оставить живое погибать.

— Так, — Дарьяна решительно поднялась и скинула рюкзак, открывая его. — Хватит плакать. Слушай мою команду. Как вас зовут?

— Аня… а это Егорка, — прошептала девочка, утирая нос рукавом.

— Аня, Егорка, собираемся. Быстро. Время шуток кончилось. Хватайте вон те батончики с полок, суйте в карманы, сколько влезет. Щенков — за пазуху, прямо под куртки, чтобы они в тепле были. Мы уходим отсюда. Я отведу вас к другим людям, там тепло и безопасно. Но бежать придется быстро. Обещаете мне слушаться?

Дети, увидев в Дарьяне единственную соломинку для спасения, закивали со слезами на глазах. Через пару минут, набив карманы остатками припасов, они уже бежали за Дарьяной в сторону железнодорожной насыпи. Оставляя позади дым, выстрелы и крики замерзающего рабочего поселка, Дарьяна шла замыкающей, то и дело оглядываясь назад. Внутри нее крепла уверенность: её прежняя, тихая городская жизнь стерта окончательно. Впереди была долгая, беспощадная зима, и теперь она отвечала за жизни всей этой маленькой, испуганной стаи.

Обратный путь до хрущевки на улице Строителей превратился в настоящую тактическую операцию, испытывающую на прочность каждую жилу в теле. Ветер на открытых перекрестках ревел как разъяренный зверь, швыряя в лицо колючую, заледеневшую крупу. Маленький Егорка быстро выбился из сил. Его короткие ножки в намокших, потяжелевших ботиночках то и дело скользили по свежей, раскатанной ветром снежной каше. Мальчик то и дело всхлипывал, замерзающие слезы мгновенно застывали на его бледных щеках ледяными дорожками.Дарьяне приходилось то подталкивать его в спину, то едва ли не силой волочь за руку, чувствуя, как рюкзак за плечами наливается свинцовой тяжестью. Одновременно она упрямо увлекала за собой Аню. Девочка держалась из последних сил, но не произнесла ни звука жалобы. Она лишь упрямо сжимала зубы и бережно, до побеления пальцев придерживала локтем выпирающий ворот своей тонкой курточки. Оттуда то и дело высовывались два испуганных, абсолютно черных мокрых носа, шумно втягивающих морозный воздух.Когда они наконец ввалились в подъезд четырнадцатого дома, Дарьяна прислонилась головой к холодной побеленной стене, шумно и прерывисто дыша. Её собственная куртка насквозь промокла от пота, несмотря на ощутимый минус. С трудом поднявшись на третий этаж, она остановилась у квартиры номер четырнадцать и трижды — как договаривались — настойчиво ударила кулаком в железную дверь.За дверью тут же поднялась какая-то суматоха, послышались торопливые шаги, щелкнули замки, и створка резко распахнулась. На пороге стоял Леха. Его лицо было напряженным, а в правой руке он изо всех сил сжимал тяжелую деревянную скалку — видимо, это было единственное оружие, которое парню удалось разыскать на кухне.— Даш! Ну слава богу, это ты! Я уже извелся весь… — Леха осекся на полуслове, его глаза округлились, а скалка едва не вывалилась из занемевших пальцев на линолеум прихожей. — Это… это еще кто такие? Ты откуда их взяла?— Свои, Леха, свои. Давай, пропускай в тепло, быстрее, не держи дверь, — хрипло выдохнула Дарьяна, буквально заталкивая замерзших детей в полумрак прихожей и с трудом задвигая за собой тяжелые затворы.Из комнаты, тяжело опираясь плечом на стену, медленно вышла Наталья. На её плечах по-прежнему была наброшена старая пуховая шаль, а лицо казалось серым от слабости. Увидев двух крошечных, испачканных в дорожной грязи и пыли детей, которые испуганно прижались к ногам Дарьяны, женщина всплеснула руками, и в её глазах мелькнули слезы.Господи Иисусе… Дашенька, это же дети! Где ты их нашла? Малыши вы мои, ну-ка проходите в комнату, замерзли как цуцики! — материнский инстинкт Натальи сработал мгновенно, подчистую выметая остатки её собственного недомогания. Она тут же опустилась на колени прямо на пол прихожей, помогая Егорке стянуть окоченевшими пальцами мокрые шнурки ботинок. — Раздевайтесь, маленькие мои. Даша, да у них же куртки совсем легкие, осенние!В этот самый момент за пазухой у притихшей Ани раздалось громкое, заливистое и отчетливое «Тяв!». Куртка девочки судорожно зашевелилась, пуговицы натянулись, и на свет божий, отчаянно барахтаясь, выбрались два пушистых толстолапых щенка. Они смешно встряхнулись, завертели куцыми хвостами-кисточками и тут же, растопырив лапы, принялись с детским любопытством обнюхивать коврик у двери.— Собаки? — Леха ошарашенно почесал затылок, переводя взгляд с пушистых комочков на Дарьяну. — Даш, подожди… Мы же уходить собирались. У нас еды впритык, наперечет каждая банка, а тут… Еще двое детей и две собаки? Как мы их прокормим? Как мы с ними двенадцать километров идти-то собрались?— Леха, замолчи, — Дарьяна резко сняла шапку и устало потерла ладонью лоб. Её голос прозвучал так глухо, жестко и невероятно серьезно, что парень тут же прикусил язык. — Просто помолчи и принеси из ванной теплой воды, если она там еще осталась в ведрах. Нужно умыть детей. Наталья, на кухне в моем рюкзаке есть шоколадные батончики и сухое печенье. Дайте им. Они три дня сидели запертыми в темном зоомагазине на окраине. Их мать ушла за лекарствами и не вернулась. Отец умер первым. Они там одни были. Понимаешь ты это?Леха мгновенно побледнел, его кадык судорожно дернулся. Он посмотрел на маленького Егорку, который шмыгал носом и испуганно переводил взгляд с одного взрослого на другого, и молча кивнул, бросившись выполнять поручение. Наталья прикрыла рот ладонью, сдерживая глухой, подступивший к горлу всхлип, и тут же ласково обняла Аню за худые плечи, уводя детей в глубь квартиры.— Пойдемте, мои хорошие, пойдемте. Сейчас мы и водички найдем, и переоденемся во всё сухое… — тихо приговаривала она, утирая слезы краем шали.Дарьяна осталась в прихожей одна. Она тяжело прислонилась спиной к закрытой входной двери и прикрыла глаза. Её до сих пор крупно, неуправляемо трясло. И вовсе не от уличного холода, а от страшного, пугающего воспоминания, которое набатом стучало в висках. Она до сих пор видела перед глазами, как легко, словно невесомую картонную ширму, её собственные ладони вынесли прочную пластиковую дверь магазина вместе с массивным внутренним замком и заблокировавшим её железным стеллажом. Она ведь даже напряжения в мышцах не почувствовала — просто толкнула, и металл лопнул.Леха вернулся из ванной с небольшим ковшиком воды и чистым полотенцем. Заметив состояние девушки, он осторожно поставил ковш на тумбочку и подошел ближе, заглядывая ей в лицо. Вся его подростковая бравада и желание казаться взрослым защитником куда-то испарились.— Даш… Ты какая-то бледная. Очень бледная. Что там было, в этом рабочем поселке? Расскажи мне. Пожалуйста. Нам ведь… нам ведь правда нужно бежать, да?Дарьяна открыла глаза и прямо посмотрела на него. В её взгляде сквозила такая древняя, таежная серьезность, что Леха невольно отступил на полшага.— В поселке ад, Леш. Твоя мама была права на все сто процентов, и хорошо, что мы туда не сунулись вместе. Там люди ломами и топорами крушат чужие дома, отбирают остатки дров, выкидывают хозяев на мороз. Стреляют вовсю. Но самое страшное не это… Я видела парня. Самого обычного с виду парня, лет двадцати, в грязной куртке. Он голыми руками ухватился за массивные чугунные ворота и вырвал их с петлями из бетонного столба. Просто взял и отшвырнул в сугроб, словно жестянку от газировки. Вирус действительно изменил тех, кто выжил. И те, кто стал сильным… они сейчас теряют человеческий облик от безнаказанности и страха. Обычным людям там делать нечего. Нас бы там либо пристрелили в первый же час, либо сделали рабами.Леха судорожно сглотнул, его пальцы намертво впились в деревянную ручку скалки, которую он так и не выпустил.— Значит… едем на дачу? В этот «Кедр»? К маминой сестре?Пешком, Леха. Только пешком, — твердо поправила его Дарьяна, отстраняясь от двери. — Завтра на самом рассвете, как только станет хоть что-то видно. И теперь нас пятеро. Пятеро людей и две собаки. Обуза тяжелая, но бросить я их не могла. Бабушка всегда говорила — земля оставляет тех, кто человеку человеком остаться помогает. Идем в комнату, нужно обустраивать детей.Они прошли в зал. Аня и Егорка уже сидели на широком диване, укутанные в огромное шерстяное одеяло Натальи по самые подбородки. Они жадно, в четыре руки, разламывая пальцами, уплетали галетное печенье, запивая его теплой водой со старым смородиновым вареньем, которую Наталья согрела на остатках сухого горючего. Маленькие щенки, наевшись каких-то остатков супа, уже мирно свернулись плотными клубками у ног детей, сытые, согревшиеся и смешно посапывающие во сне.В комнате пахло детскими слезами, сухим печеньем, застарелым холодом и почему-то… робкой, едва уловимой надеждой. Прежний, понятный и безопасный городской мир рухнул и был стерт окончательно, но здесь, в этой замерзающей, отрезанной от цивилизации хрущевке, они только что создали свою собственную маленькую стаю. И Дарьяна, глядя на притихших детей, отчетливо поняла: ради защиты этой стаи она теперь готова пойти на всё. Даже на то, чего сама в себе еще не понимала.