[1] О кортиках, которые пехотные офицеры носили вместо уставных шашек, автор прочитал у Валентина Катаева, который сам был прапорщиком в Первую Мировую.

[2] На момент встречи будущему адмиралу было тридцать семь лет.

Господин Онцифиров вызвал меня записочкой, встречу, как водится, назначил в ресторане. На этот раз я не побежал по первому зову, не было надобности, у меня и свои дела имеются, да и Леночку нужно предупредить, что на обед не приду, поэтому согласовывали дня два. Не думаю, что что-то такое срочное, иначе бы сообщил.

Ресторан новый, открылся совсем недавно. Проверим, а если понравится, то можно девчонок сюда водить. Своих, разумеется.

Онцифиров, прежде всего, заказал себе холодца с хреном, графинчик.

Эти блюда (особенно водочка), готовые, поэтому ждать не пришлось. Я же сделал скромный заказ — свинину с тушеной капустой. И, разумеется, чашку кофе до еды, и чашку после. Мой сотрапезник только крякнул, но ничего не сказал.

— Убедился на собственном опыте, что в ресторации нужно смотреть на то, как холодец приготовлен, — изрек Андрей Васильевич, нацеливаясь на кусок. Отрезал, намазал горчицей, прожевал и вдумчиво сообщил: — А ведь неплохо. Пожалуй, в этот ресторан ходить стоит.

Смотреть или пробовать? Впрочем, в данном случае смотреть и означает пробовать.

И чего он по холодцу качество кухни меряет? И что там сложного? Закинул в кастрюлю свиные ножки, водой залил, посолил, морковку порубал, туда же кинул, да и вари полдня. Никакого творчества.

— А вот во Франции экзамен на повара сдают только те, кто правильно яичницу приготовил, — заметил я.

— Яичницу? — вскинул брови Онцифиров.

После этого налил себе рюмочку, покосился на меня:

— Вы, как всегда, не употребляете?

— Рабочий день, могу позволить себе только после семи часов вечера, — отозвался я, принимая от официанта чашку кофе.

Понимаю, что глава департамента может водочку выкушать в разгар рабочего дня, но я-то только судейский чиновник.

— А что там такого сложного с яичницей? — хмыкнул Андрей Васильевич. — Нагреть сковородку, сальцем смазать, а потом яйца разбить, вот и все. С таким делом кто угодно справится, даже мы с вами.

Ишь, сковородку нагреть. Истинные мастера готовят яичницу на холодной сковородке. Жаль, я так не умею.

И что это мне яичница вспомнилась? Наверное, в память о недавнем разносе, что устроила супруга. Да, как такового разноса не было, но больше я на кухню ни ногой! Буду блюсти нормы этикета, как и положено графу. Но про холодец, как критерий ресторанного качества, Аньке расскажу и пусть она своему дядьке о том поведает. Надо только придумать какой-нибудь вариант «череповецкого» холодца. Украсить, чем-нибудь сверху.

— Как там барышня поживает? — спросил Андрей Васильевич, не отрываясь от тарелки.

Спросил равнодушно, как о совершенно чужом человеке. И слух опять резануло, что Андрей Васильевич Онцифиров не назвал Полину дочерью. Ну да, я все понимаю, жена родила от любовника, дочь неродная, воспоминания тяжелые. Но коли принял чужого ребенка, то за шестнадцать лет мог бы и привязаться, и полюбить его как родного. Но нет, значит нет.

Потому, ответил общими словами:

— У Полины все хорошо, на здоровье не жалуется. В гимназии нареканий на нее нет. Отметки не проверяю, врать не стану, домашнее задание тоже. (Кстати, мое упущение. Обязан у младшей сестренки тетради с домашкой смотреть. Вот, как вернусь, все посмотрю. И арифметику, и немецкий язык). Еще в рисовальную школу ходит. Вообще, ваша… Полина очень талантливая барышня, рисует прекрасно.

— А она рисует? — удивился Онцифиров. Пожал плечами: — А я и не знал. Стихи слышал, но стихи еще слабые, незрелые, такие лучше вообще не писать, а если писать, то сразу в печку бросать.

Про стихи, как говорится — без комментариев. Горничная Маша рассказывала, что мать Полины нашла ее тетрадочку со стихами, а потом устроила «разбор» в присутствии гостей. Уж что девчонка пережила, даже и думать боюсь.

И про то, что Полинка книжки иллюстрирует, и за перекидной календарь взялась, и даже Крепкогорского на папиросных пачках изображает, официальному батюшке знать без надобности.

Андрей Васильевич задал свой вопрос лишь формально, из вежливости. Хотел бы глава азиатской дипломатии о Полине узнать, давно бы к нам в гости приехал. Я ему в прошлый раз говорил — двери нашего дома ему открыты, приезжайте. Официальный отец не рвется навестить свою дочь, да и Полина не вспоминает ни его, ни родную мать, пребывающую нынче в психушке. Надеюсь, что со временем моя крестовая сестренка оттает душой, а потом свою мать простит.

— Опять задам вам вопрос — я что-нибудь вам должен? Мне до сих пор неловко, что вы тратите свои деньги на дочь моей супруги.

— Да ну, какие там деньги, — отмахнулся я. — Денег на нее тратится не так и много, не переживайте. Полина у нас в статусе родственницы, а кто считается с расходами на родню?

Барышня уже отработала свое пребывание в нашем доме, и наряды, и даже учебу. Она полноправный член нашей корпорации «Анька и прочие», зарабатывает сама. До уровня жалованья законного отца пока не дошла, но уже близка. По мнению нашего Президента корпорации, иллюстрированные наставления по соблюдению правил гигиены прибыли не принесут, выйти бы в ноль, а вот перекидные календари уже заинтересовали книготорговцев.

Андрей Васильевич не полез в портмоне, деньгами трясти не стал. Вот и ладно.

— Как Дарья Николаевна? — поинтересовался я. — Надеюсь, улучшение есть?

Андрей Васильевич лишь поморщился, покрутил пальцами, давая понять, что изменений нет.

Мой вопрос тоже был формальным. К стыду своему, сочувствия к женщине, называвшей свою дочь «маленькой дрянью», у меня не было. Уже хорошо, что и злости нет. Не виновата Дарья Николаевна Онцифирова, что все так случилось. Нет, в самой измене, разумеется, виновата, а вот в своей болезни нет. Впрочем, не случись та измена, возможно, что и болезни бы не случилось? Но это я уже задним умом думаю, прошлое ворошить смысла нет.

Теплилась слабая надежда, что госпожа Онцифирова выздоровеет, вспомнит, что она мать, а главное, вспомнит про материнские чувства. Только, вспомнит ли?

Мы сидели, обедали, поглядывая друг на друга. Первым не выдержал действительный статский советник.

— Может, вы анекдотец какой расскажете?

— Анекдотец? — растерялся я.

Неожиданно. Это что, дипломатический прием? Возьму на заметку, авось пригодится. Здешних анекдотов не знаю, а те, что из моего мира — про Петьку с Чапаевым, про Штирлица или про компьютерщиков, про курсантов танкового училища, рассказывать нет смысла.

— Все анекдоты, какие знаю, они про исторических персонажей, — пожал я плечами. — Про Екатерину Великую, про Суворова. Наверное, сами слышали, как у императрицы любимая собака умерла, она приказала из нее чучело сделать, а кличка у собаки совпадала с фамилией какого-то лекаря?

Эту историю читал у Валентина Пикуля. Не знаю, насколько она правдоподобна, ну да бог с ним. Что-то еще читал, но старинные анекдоты настолько скучны, что даже и повторять не хотелось.

— Нет, вы лучше расскажите что-нибудь новенькое про себя, — предложил Онцифиров.

— Про меня? А что, про меня уже анекдоты ходят?

Пожалуй, я растерялся еще больше. Понимаю, что фигура следователя Чернавского с некоторых пор популярна, но не настолько же, чтобы анекдоты сочиняли. Или анекдоты — оборотная сторона славы? Знать бы раньше, ни за что бы за славой не гнался.

— А разве вы их не сами сочиняете? — уставился на меня директор департамента. — Вы же литератор.

Ни сном, ни духом! Если следовать этой логике, то вымышленные персонажи, вроде поручика Ржевского, тоже сами про себя анекдоты складывают.