Эх, а Полинка песню разучивала жалостливую на немецком языке… Ту, что из Гете, про сурка.

Леночка первой стряхнула с себя оцепенение. Улыбнувшись, напомнила:

— А у нас чайный стол накрыт. И штрудели нужно попробовать, которые Аня пекла.

— Правильно, — поддержал я супругу. — Уверен, что штрудели вкусные, а то, что Елизавета Федоровна их не попробовала, так ей же хуже.

Анька тоже согласилась с нашим мнением.

— Совершенно верно, нам больше достанется, — заявила сестренка, а потом цапнула у меня конверт, который я так и держал в руке: — Дай-ка его мне, а то обязательно потеряешь.

Всем вдруг стало смешно, и мы ощутили облегчение. С одной стороны, наши ожидания на чаепитие с Великой княгиней не сбылись. С другой — так мы лучше в кругу семьи чаю попьем.

А польза от визита все-таки есть. Хрусталь блестит, паркет сверкает, печки на кухне побелены.

'… полдня по Москве ходил, все аптеки обегал, нигде тех пилюль, что доктор Бурков Его Высокопревосходительству прописал, не было.

А у господина министра желудок нежный. Что ни по нему, так болеть начинает, вздувается, только пилюлями и спасается. Раньше-то совсем худо было, пока таких пилюль не было, а теперь появились. А с пилюлями-то я не рассчитал, думал, что в коробочке-то у меня они есть, а в Москве глянул — а нету. А на Москве-то у Его Высокопревосходительства и обед с градоначальником, и ужин. Точно, что желудок в дороге прихватит. Стонать станет, а кто виноват? Понятно, что нельзя мне господина министра без помощи оставлять.

Вот, бегал я бегал, а пилюлей нужных и не нашел. Аптекари говорят, что их только в столице делают, у братьев Бахаровых заказывают, но ждать придется. А вот, на вокзале взял, и купил. И то, не купил бы, если бы не его благородие Алексей Николаевич. Сбегай, говорит, Семен до буфета, пива купи. Дорога длинная, Его Высокопревосходительство все равно спать станет, а мы с тобой попросту посидим, пивка попьем. Алексей Николаевич, даром, что коллежский секретарь, но не гнушается со мной за одним столом посидеть, и пива выпить. А как иначе? Мы с ним уже столько раз в поездках бывывали, что привыкли.

И вот пошел я до буфета, а там аптека новая рядышком. Видно, что новенькая, пусть и деревянная, но я же знаю, как бревна свежие выглядят. И вывеска свежая, что аптека братьев Бахаровых, а я их по Питеру знаю. Думаю, дай-ка зайду, спрошу. И точно, в аптеке-то эти пилюли лежат. Говорят, из столицы вчерашним поездом привезли, а не на месте делали'.

Елки-палки, тут не показания, а словесный понос.

Я отодвинул от себя исписанный лист бумаги, сделал паузу. Жандармы молодцы, подробненько опросили камердинера. Кажется, записывали все дословно, со всеми стенаниями и оханьем. Я бы так не сумел. Обычно, я задаю вопросы, слышу ответ, а потом записываю в протокол самое важное. Кому нужна словесная шелуха?

Бумаг у меня много. Тут и доклады железнодорожников, которые расцепляли вагоны, рапорта пожарных, и график движения поездов.

Все документы мне доставил сегодня жандармский ротмистр Белов. Лично приехал, а мог бы и унтера своего прислать. Валерий Александрович, осознавший, что нагоняя ему не будет, а с должности начальника жандармского отделения Николаевского вокзала столицы его куда-нибудь в Сызрань не переведут, возликовал и трудился, как муравей. Подозреваю, что ротмистр решил, будто я перед отцом за него словечко замолвил, но на самом-то деле товарищ министра о нем просто забыл.

Эх, как жалко, что на железнодорожных станциях уездных городов предусмотрен только жандармский пост, состоящий из двух унтер-офицеров, а не то бы на будущее, годика через два, я ротмистра кое-куда определил.

Да нет, шучу. Пусть человек службу в столице тащит.

Возможно, что ротмистру еще было неловко, что он не удержал содержимое своего желудка при вскрытии министра, но я ему про тот казус не напоминал, а со временем, ему и самому станет казаться, что ничего не было. Я сам, хоть и прикидываюсь человеком, привыкшим ко всему, но запахов разлагающейся плоти не переношу, и дотрагиваться до трупа боюсь.

И ждет от меня господин ротмистр распоряжений и указаний. Что ж, получи. Первоначально я собирался сам обыскать вагон, в котором ехала «свита» Воронцова-Дашкова, но прикинув, что жандармы это сделают не хуже меня (а еще на вокзал мне не хотелось тащиться, дождь опять зарядил), перепоручил сию процедуру господину Белову. Пусть поищет орудие убийства, окровавленную одежду. А еще пусть его подчиненные все обнюхают. В том смысле, что не весь вагон, а одежду и обувь задержанных. Ежели унюхают на штанах секретаря или камердинера, запах керосина, значит, мы свое дело сделали, убийц отыскали.

Еще попросил Валерия Александровича пройтись по сгоревшему вагону, оценить, скажем так, свежим взглядом — нет ли там чего интересного? Опять-таки, пусть он орудие убийства поищет, вдруг оно в какую-нибудь щель закатилось. Сомневаюсь, что я что-то пропустил при первоначальном осмотре, но вдруг? Помнится, в археологических экспедициях находили интересные артефакты в отвалах, которые, казалось бы, неоднократно просеяли собственными руками.

Так что, Валерию Александровичу и его подчиненным задание есть, пусть исполняют и не забывают, что все изъятое следует оформить документально, составить соответствующий акт, получить подписи свидетелей, потому что неправильно оформленные вещественные доказательства могут погубить все расследование.

Я же пока устанавливаю общую картину произошедшего, детализировать стану позже. Итак, поезд, в котором ехал министр, отправился от Николаевского вокзала города Москвы в шесть часов вечера, чтобы прибыть на Николаевский же вокзал Санкт-Петербурга в шесть утра. Двенадцать часов в дороге. Кстати, довольно быстро. Мы с Леной до первопрестольной добирались восемнадцать часов, но это ночной поезд, не останавливающийся нигде, кроме Твери и Чудова.

По свидетельству железнодорожников, пожар в вагоне случился около пяти утра, когда до столицы остался всего лишь час.

У меня уже второй лист исписан, в котором я отмечаю все вопросы и нестыковки.

До показаний секретаря не добрался, а продирался сквозь длинное объяснение камердинера.

Семен Никифорович Маркелов, сорока девяти лет, из крестьян деревни Полюстрово, православный, холост. На службе у Воронцова-Дашкова состоит уже восемь лет.

Полюстрово, это где? Уже вошло в черту города или нет? Там какая-то деревня, дачи, курорт.

Нет, и не лень же Маркелову было рассказывать так подробно? Вон, записи на пяти листах, исписанных с двух сторон. И про то, как поезд к вокзалу подошел, и про торжественную встречу, устроенную московским губернатором, и даже про обед, который дал министру князь Долгоруков.

Господин Долгоруков давно на должности сидит, он из тех, кого в мое время называют «политическим долгожителем». Да, а сколько он на посту начальника Московского града? Лет уже двадцать, не меньше, и еще лет пять просидит. Собянину до него еще расти и расти.

В общем, камердинер страдает многословием, а из его рассказа я ничего полезного пока не извлек. Вот, разве что, информацию о том, что у Бахаровых, которые являются компаньонами моей Леночки, появилась собственная аптека в Москве. И что это за чудодейственные пилюли, которые врачи выписывают от несварения желудка? Наверняка это наш активированный уголь, который в аптеках уходит на ура.

А мои «компаньонши» о московской аптеке Бахаровых знают или нет? Нужно уточнить. Не припомню, чтобы барышни говорили об открытии московского филиала, но мог и мимо ушей пропустить. Если Леночка в курсе, это одно, а нет, получается, что господа фармацевты утаивают от нас выручку.

Что еще можно извлечь полезного из показаний Маркелова? Только то, что граф Воронцов-Дашков ужинал в вагоне около восьми часов вечера, употребив жареную курочку, жульен, и половину пирога с мясом. Вся провизия была с губернаторской кухни, все свеженькое. Аппетит, однако, у покойного министра!