— Я подумал, что немецкой принцессе следует предложить что-то немецкое, в духе национальной кухни, — пустился я в объяснения. — Сосиски с тушеной капустой отпадают, пиво тоже, а вот приготовить слоеный пирог с яблоками — вполне по силам. Получится вкусно и оригинально.

Отец, и присутствующие женщины уставились на меня. А то, штрудели здесь пока неизвестны?

— Штрудель, это немецкий пирог с яблоками в виде рулета, — принялся объяснять я. — Берется тесто, раскатывается тоненько, а потом на него нужно насыпать яблоки, немножко сахара, и корицы. Когда все готово, сворачиваем в трубку. Вот и получится рулет.

Слова я сопровождал наглядными пояснениями, но Анька немедленно принялась за перевод.

— Ну, яблоки, вначале, нужно почистить, потом порезать, а уже потом на тесто выкладывать, — хмыкнула барышня. — А корица у нас есть?

— Корица есть, — сообщила Леночка, с удивлением посмотрев на золовку. Иной раз, когда мы с отцом уединяемся в его кабинете, чтобы что-нибудь обсудить, барыни и барышни тоже любят посидеть вчетвером, поболтать, попить какао с корицей.

Я посмотрел на грустную мордашку сестрички, и мне стало ее искренне жалко. Ведь хочет ребенок на кухню, желает помочь, а тут…

— Лена, а нельзя ли, в порядке исключения, нас с Аней в воскресенье на кухню отправить? — робко поинтересовался я. — Я стану руководить, барышня штрудель печь. Все-таки, нечасто к нам невестки государя заходят.

Ситуация и на самом деле нерядовая. Матрена со штруделем не справится, это факт.

— Испечь штрудель… — задумчиво изрекла Лена. — Аня, ты только штруделем ограничишься, обещаешь, что к печке не полезешь?

— Лен, вот те крест! — радостно пообещала Аня. — Печку не трону, только немецкий пирог в ней испеку.

— Поверю на слово, — хмыкнула младшая графиня, а потом пообещала: — Но ежели, Анна Игнатьевна, ты начнешь печку белить, я сама тебе задницу надеру!

Леночка, произнеся эти слова, покраснела, застеснялась, а мы, вначале притихли, а потом дружно захохотали. Маменька, вытирая глаза, сказала:

— Вот, с кем поведешься…

Ну да, такая барышня воспитанная была. Точно, укусила ее бешеная Анька. А та, нисколько не смутившись, сказала:

— Вот, как всегда. Если кого драть, так обязательно Анну Игнатьевну.

Не знаю, во сколько сегодня встала Леночка, но в шесть утра она была на ногах.

— Ваня, завтрак готов, батюшка тебя ждет, — сообщила супруга.

Ну да, женщинам сейчас нужно мужчин из дома побыстрее выгнать, чтобы не мешали.

Позавтракали, батюшка меня даже в суд отвез.

Уселся в кабинете, принялся перебирать бумаги. Чем бы таким заняться? Вот, если сам себе дело не отыщу, наверняка какая-нибудь пакость случится. И точно.

Мой непосредственный начальник — товарищ Окружного прокурора коллежский советник Бобрищев-Пушкин — никогда не стучится. Но он, по крайней мере, двери открывает аккуратно, не хулиганит. А нынче просто вломился, словно пьяный сосед по общаге.

— Иван Александрович, срочно, на выезд, — сообщил он, а когда я поднял глаза и с удивлением уставил в очи начальника свой взор, пояснил:

— Телефонировали из Зимнего дворца, сообщили, что на Николаевском вокзале важную персону убили, требуют, чтобы Чернавский выехал.

Вместо того, чтобы приниматься за расспросы по существу, спросил другое:

— А у нас телефон поставили?

— На той неделе поставили, аппарат у Его Превосходительства в приемной, — кивнул Бобрищев-Пушкин и принялся меня поторапливать:

— Давайте-давайте, собирайтесь. Городского извозчика не берите, нашу пролетку возьмите.

Персон, пусть и важных, время от времени убивают, а тут телефон, новинка. Ишь ты, сподобились-таки, поставили аппарат. И отчего я не знаю? Впрочем, в приемную Председателя суда господина Случевского захожу редко, делать там нечего, а провод телефонный мог и не углядеть. Вернее — внимания не обратил.

Так, коли кого-то убили, мне понадобится моя папочка. Открыл, убедился, что чистые бланки протокола осмотра места происшествия, постановления о назначении экспертизы наличествует, а вот чистых листов мало, нужно добавить штучки три, а лучше с десяток. Кто знает, вдруг у Сыскной полиции бумаги при себе нет, чтобы опросы проводить? У них нередко бывает, что при себе ничего нет.

Карандаш, линейка, даже лупа имеется.

— Иван Александрович, ну что же вы копаетесь-то? — простонал товарищ прокурора, увидевший, как я доливаю чернила в походную чернильницу. Кажется, герметичная, но чернила все равно выдыхаются.

— Три минуты погоды не сделают, а остаться без орудий труда в самый неподходящий момент не желаю, — хмыкнул я, закрывая «канцелярию» и снимая с вешалки свою шинель.

Все, я готов. И чего начальник смотрит с таким страдальческим видом?

— А кого убили? — поинтересовался я.

— Не знаю, Иван Александрович, ничего сказать не могу. С дворцом сам Председатель разговор вел, а секретарь от Его Превосходительства прибежал, сообщил, что убили, и вам велено ехать. Сказал, что какого-то важного начальника, не исключено, что министра, а фамилию не расслышали. Трубка-то слуховая — сплошные шумы да лязги. Еще ладно, что разобрал, куда ехать, и кому приказали. А как убили, и каким способом тоже не знаю. Приедете, сами поймете.

Ишь ты, из дворца позвонили, велели Чернавскому ехать. А кто звонил, спрашивать бесполезно, а выпытывать смысла нет. Мне приказ непосредственный начальник отдал, значит, обязан ехать и выполнять. Надеюсь, это не чья-то дурная шутка? Но вряд ли во дворце сидят шутники. А как работает тутошний телефон, не знаю. Надо будет собраться глянуть, как хоть он выглядит, куда-нибудь позвонить.

Александр Михайлович, между тем, уже выхватывал у меня из рук ключ от кабинета.

— Езжайте-езжайте, сам дверь закрою, ключик в приемной оставлю.

Не удержавшись, окинул взглядом свой кабинет — не осталось чего такого, что не полагается читать другим? Но нет, бумаги при появлении товарища прокурора успел сунуть в стол, да они особой ценности не представляли. Шпаги, правда, в углу стоят — штук пять, не могу собраться домой отнести, но на них никто не позарится.

А начальник уже изнывал от моей медлительности. Чувствую, сейчас в спину начнет толкать, поторапливать.

— Иван Александрович? Какого лешего…

И вид у товарища прокурора не страдальческий, а зверообразный.

— Все-все, уже бегу, — отозвался я.

И чего это он? Я потратил на сборы минут пять, максимум семь. Мы же не в армии, когда после утренней побудки вся рота, в течении двух минут, стоит на плацу. Так ведь солдату-то с утра только в штаны запрыгнуть, да сапоги натянуть, вот и все[1].

Вообще, странный человек, наш товарищ прокурора. Любит высказывать вслух, что либерал, что все равны перед законом, а как из дворца позвонили, примчался, словно наскипидаренная кошка. А кто нашему генералу звонил? Может, сам государь? Не припомню, стоит в Зимнем дворце в приемной телефон, или нет, внимания не обращал. А император мог и сам позвонить, не погнушаться.

Спускаясь по лестнице, напрягал память — кого из министров Российской империи убили в нынешнем, в одна тысяча восемьсот восемьдесят пятом году? Как на грех, никого не вспомнил. На память пришло покушение на Трепова, петербургского градоначальника, но его не до смерти убили, а только ранили. И дело давненько было, лет так… восемь назад. Нет, семь. Да, когда заканчивалась Русско-турецкая война. В том же году, если не изменяет память, убили начальника жандармского управления в Одессе, еще какого-то губернатора.

Министров убивать станут позже, в следующем столетии. Помню, что министра просвещения убили, только непонятно, за что. Еще двух министров внутренних дел, взорвали мужа моей доброй знакомой, сестры по ордену святой Ксении, Елизаветы Федоровны. Но нынче время достаточно спокойное. Террористов-народников уже нет, а эсеров еще нет. В восемьдесят седьмом старший братец Володи Ульянова бомбы изладит, но это еще не скоро.