— Но вы-то все равно попались, — осторожно сказал я. — Убили хозяина, зачем-то его керосином облили, подожгли. Неужели не понимали, что вы и секретарь станете первыми подозреваемыми? А уж доказать вашу виновность это дело времени.

Меркулов порывался еще что-то сказать, но я его перебил:

— Если вы собирались хозяина своего потихоньку убить, то почему же его ночью не придушили? Подушку бы ему на лицо накинули, да сверху навалились, вот и все. Или, почему в его чай морфия не засыпали? Яд бы какой-нибудь приобрели. Понятное дело, что определили бы врачи причину смерти, но на это бы времени гораздо больше ушло. Вы мне сказали, что все должно быть шито-крыто, а нашумели так, что только дурак внимание не обратит.

— Ладно, господин следователь, ваша взяла, — решился-таки Меркулов. — Вы все правильно изложили — замыслил я его сиятельство втихую убить, а вину собирался на Новикова спихнуть. Морфия в аптеке купил, в пиво ему добавил. Думал — уляжется секретарь спать, я министра прирежу, а ножичек окровавленный господину Новикову и подложу. И одежонку его в крови вымажу, а на допросе скажу — мол, уходил Алексей Николаевич к его сиятельству, но без меня, а я спать лег, ничего не видел.

— А про мундир хозяйский, который вы на сон грядущий должны были с Иллариона Ивановича снять, тоже не подумали?

— Так где же о том подумать? — хмыкнул Меркулов. — Уже потом, задним умом допер, что надо было вначале спать уложить, а уж потом и резать. А я ведь, сначала зарезал, а потом думать стал.

— М-да… — только и сказал я.

— Боялся передумать, — признался Меркулов. — Пришел к Иллариону Ивановичу с мундиром помочь, а у него на столе нож для бумаг лежит. Вот, думаю, ежели сейчас не смогу, так никогда не смогу! Ткнул я его в спину, от себя отпихнул, чтобы кровью не вымазаться, а он и упал, да сразу и замертво. А мне тут не по себе стало. Дай, думаю, я его керосинчиком оболью, да и подожгу. Вагон изнутри сгорит, а кто докажет, что министра вначале убили, а уж потом подожгли? Пожар, он все скроет. Было у нас так на лесопилке. Управляющего убили, а потом подожгли. Остались одни головешки, кто докажет? А я на своем стоять стану — ничего, мол, не слышал, ничего не знаю. Подержат в тюрьме немножко, а потом отпустят. А я, глядишь, еще кого-нибудь из сатрапов жизни лишу.

Слов нет. Твою ж медь, да еще и ерша в придачу!

Сегодня понял, что чувствует собака, у которой отбирают кость. Гнев, ненависть, желание укусить того, кто покусился на святое — законную добычу, чудеснейшую косточку, которая, на самом-то деле тебе не особа нужна, но она твоя!

Вот именно это я испытывал, когда мне приказали передать все материалы по убийству графа Воронцова-Дашкова следователю по особо важным делам Макаеву.

Но мне, в отличие от того пса, рычать и кусаться нельзя, неприлично, а полагается сказать — слушаюсь.

Я человек дисциплинированный, поэтому, сразу же по возвращению со Шпалерной, доложил непосредственному начальнику о результатах допроса камердинера. Объяснил, что искать в качестве мотива, сподвигшего Меркулова на совершение преступления политику нелепо, а следует назначить психиатрическую экспертизу. Вот, пусть соберется консилиум врачей, вынесет решение, а уж там видно будет.

Так нет же, Бобрищев-Пушкин сразу же побежал к Окружному прокурору, а тот, абсолютно не задумываясь, приказал дело у меня отобрать. Дескать — если политикой пахнет, то велено отобрать. И все.

— Вы, Иван Александрович, на меня не серчайте, — попросил Макаев, когда мы вышли с ним из кабинета Окружного прокурора господина Дыновского. — Понимаю, что обидно вам дело передавать, особенно, когда самое главное сделано.

Вадим Яковлевич Макаев — человек неплохой, добросовестный. Звезд с неба не хватает, но к сорока годам пяти дослужился до надворного советника и «станислава» в петлице имеет. Дело он до ума доведет и черновик обвинительного заключения для прокурора напишет.

— Вадим Яковлевич, вы тут совершенно не при чем, — хмыкнул я. — Просто нелепо — политики здесь с гулькин клюв, а шума столько, словно народовольцы вернулись.

— Типун вам на язык, — совершенно искренне пожелал Макаев, потом содрогнулся: — Помню я эти времена, когда по народовольцам допросы вели. У нас же тогда чуть ли не на каждый год по процессу было. В кабинетах ночевать приходилось, только крепким чаем и спасались. У титулярного советника Кузьмина — это еще когда Алексеева и прочих судили, после допроса Бардиной ум за разум зашел, он в Обводном канале утопился.

Про Алексеева я еще что-то вспомню. Вроде, это тот, что говорил о многомиллионной мозолистой руке рабочих, которая разнесет ярмо деспотизма? Не дословно, но как-то так. А кто такая Бардина? Фамилия-то знакомая. Где-то слышал.

Господи, как не слышать? Бардин, академик и металлург, по инициативе которого в Череповце стали строить металлургический завод. М-да, но где завод, а где «Народная воля»?

К счастью, я эти времена не застал, но представляю себе, скольких человек следовало допросить, сколько следственных действий произвести. Процессов было не то пять, не то шесть. Но сам процесс — это лишь видимая сторона айсберга, а вся черновая работа укрыта слоем воды. И задействованы были не только жандармы и Третье отделение, но и следователи Окружного суда. Не исключено, что из других городов народ задействовали.

— Как только все приведу в порядок, сразу и передам, — пообещал я. — Завтра с утра сможете все забрать.

Нет, из рук в руки я ничего передавать не стану. По правилам, следователь должен сдать материал в канцелярию, расписаться в специальном журнале, проследить, чтобы журналист (не тот, что в газете, а тот, что за учетные журналы отвечает), расписался в получении.

Поинтересовался:

— Набросать вам список того, что еще предстоит сделать? Или вы сами составите?

— Набросайте, хуже не будет, — не стал жеманиться Макаев. — Дело большое, я с ним дня три знакомиться стану. А так, я хотя бы отдельные поручения жандармам либо полиции отпишу, пусть бегают.

Вот он, следователь-профессионал. А я-то все больше сам бегаю, или извозчиков эксплуатирую.

Теперь список. Значит, нужно послать кого-то в Парголово, установить — жив или нет старший брат Семена Маркелова, некогда служивший денщиком у министра. Имеет значение девочка, которую Сашенька Воронцова-Дашкова видела несколько лет назад? Сам бы дело до конца доводил, попытался бы выяснить, а теперь это пусть коллега решает.

Елизавету Андреевну, вдову министра, передопрашивать смысла нет, все, что она знала, она рассказала. Прислугу уже допросили.

Да, не помешало бы психиатрическую экспертизу назначить, но это не обязательно. Дело все равно в суд пойдет, а суд может сам такое решение принять.

Теперь следует сшить дело. Муторное это занятие. И выглядит это не так, как полагают непосвященные люди, считающие, что достаточно сложить листы в папку, а потом прошить левый край.

Нет, здесь работа посложнее. Вначале нужно вывернуть корочки, положить на стол, потом аккуратно сложить все листочки, справа загнуть края (вместе с корками) на ширину полутора дюйма, шилом проткнуть три или четыре дырки, попадая именно в сгиб, а уже потом орудовать «цыганской» (или «хомутной») иглой, собирая в единое целое результаты трудов. И шью я только черными нитками!

Так, вроде бы, с первым томом покончил. И что не так? Тьфу ты, не вложил первый лист, где «опись листов, находящихся в деле».

Эх, елы-палы. Расшивай теперь, вставляй этот… долбаный лист. Ладно, разрежу нитки, а заодно еще раз проверю — все ли на месте у меня в первом томе?

Постановление об открытии дела, рапорты жандармов, рапорты железнодорожников… Все на месте, все есть. Но что-то не так. И что?

Ну, конечно же, мое постановление о назначении Судебно-медицинской экспертизы «уехало» не туда, где ему положено быть. Почему оно перед Актом первоначального осмотра тела, хотя полагается быть перед Актом самой экспертизы?