— А вы в двух словах, — попросил я. — Не исключено, что и это имеет отношение к делу. Так получилось или нет?

— Не, не получилось отопление провести, — покачал головой Меркулов. — Аренд пожадничал, бракованный паровик купил, а как температура в котле поднялась, он и взорвался. Ладно, что я это заранее понял, успел выскочить. Сарай, в котором паровик стоял, в дребезги разнесло, помощника моего паром ошпарило насмерть, а мне повезло. Кирпичом, правда, по спине припечатало.

— А предохранительный клапан не сработал? — спросил я.

— Так не было у него никакого клапана. Я в паровиках соображаю — и на локомобилях работал, которые лес пилят, и на машине, которую граф Кушелев в своем источнике ставил, сразу сказал, что не годится, а Аренд мне — ты дурак деревенский, ничего не соображаешь.

— Значит, паровик взорвался, а вас кирпичом припечатало? — уточнил я, осознав, что вряд ли сейчас получу информацию, нужную для прогрессорства, значит, возвращаюсь к допросу.

— Ага, кирпичом, — подтвердил камердинер. — И лежу это я, а ко мне барышня подошла, велела в дом отнести, в котором ее подруга живет.

— Подругу, часом, не Анной Павловной звали? — поинтересовался я.

— Ишь, и про это прознали…

Я только посмотрел на Меркулова загадочным взглядом, дескать — мол, следствию все известно! Спасибо батюшке, что назвал мне имена и отчества.

— Значит, барышня приказала вас в дом подруги отнести. — переспросил я. — И барышня эта Софьей Львовной оказалась?

— Она самая, Софьюшка Львовна, звездочка моя ненаглядная…

И тут камердинер вдруг всхлипнул, и зарыдал.

— Убили, Софьюшку-то мою, повесили…

Не стал утешать дядьку, а подождал, пока он прорыдается, потом заметил:

— Как я понимаю, влюбились вы в Софью Львовну?

— Да уж какая-такая любовь? Кто я, а кто она⁈ Я-то простой мужик, пусть и грамоте выучен, а она, словно зоренька ясная. Она же меня приказала в своей комнате положить, постель свою уступила, а сама рядышком, на кушетке спала. Кормила-поила с ложечки, а еще разговоры вела.

— А разговоры о чем? — поинтересовался я. — О пролетариате, и его роли в мировой революции?

— И об этом, и об эксплуатации человека человеком, А еще о том, что царская власть пошла не от бога, а люди сами себе на шею помещиков да царей посадили, а сам Христос за равенство стоял, и за то, что нельзя кому-то богатыми быть, если бедные существуют. Много чего мне Софьюшка говорила, так где все запомнить?

— А что потом?

— А потом я выздоровел, мне в помощники машиниста на паровоз предлагали пойти, а я решил, что уезжать придется, так дворником устроился, чтобы поближе к Софье Львовне быть. Потом она на Выборгскую сторону переехала, и я за ней следом. Там уже дворником не взяли, сторожем служил. Мне ведь ничего и не надо, только бы рядышком с ней, да слушать ее. А то, так и просто ее видеть, пусть и издалека.

— А что Софья Львовна?

— А что Софья Львовна? С поручениями меня посылала. Записки я относил, посылки для нее получал. Иной раз ее знакомых встречал на вокзале, помогал добираться, вещи носил.

— А она?

— А она меня за усердие хвалила. Я бы и без похвалы все делал, но, когда хвалила, благодарила, во мне аж сердце переворачивалось.

Чуть было не спросил — а за ухом она тебя не чесала, но не стал. Обидится, а я, вроде, наладил-таки контакт.

— А потом ее арестовали, а она мне книгу Карла Маркса успела передать, и спрятать велела. Сказала, чтобы потом вернул.

— А вернуть вы не смогли?

— Так где там? Она в тюрьме сидела, потом куда-то уехала. Вроде, в Крыму работала, под Симферополем. Были бы хоть какие-нибудь знакомые, спросил бы, а так и не у кого. Кого знал — тех либо арестовали, либо уехали. А тут мне брат Васька предложил в прислуги пойти. Думаю — а чего ж не пойти-то? Вдруг, если при больших господах служить стану, что-нибудь и про Софьюшку узнаю. А уж потом я узнал, что Софья Львовна среди цареубийц была. Ежели мог бы я за нее жизнь положить, положил бы, но кто же мне это даст? Так вот, жил, графу в поездках прислуживал, книжки читал. И думы свои думал.

— А что за думы? — небрежно поинтересовался я. — Переживали о Софье Львовне?

— Переживал, но Софьюшку-то переживаниями не вернешь, — вздохнул камердинер. — Я раньше думал, что царя убить, это грех, но коли Софьюшка на это пошла, значит, так и надо. Убрать царей, министров всяких, так и простым людям легче станет. Только, страшное это дело, людей убивать. И бомбы у меня нет, да и из револьвера я стрелять не обучен.

Семен Никифорович задумался, да и я, глядя на него, тоже. Мотив более-менее понятен, другое неясно.

— Семен Никифорович, мне все-таки непонятно — как же вы решились убить своего хозяина? Вернее, — поправился я, — я понимаю, что вы давно были готовы его убить, но почему именно сейчас? Почему не год или не два назад? Не четыре года, когда Софью Львовну казнили?

Меркулов усмехнулся, потер лысину, а потом, навалившись на стол, пристально посмотрел мне в глаза и заговорщическим шепотом произнес:

— Так вы меня сами и надоумили, господин Чернавский. Или, лучше сказать — господин Артамонов? Вы ведь писатель, властитель человеческих дум. Учитель и наставник.

Кажется, меня опять смогли удивить. Нет, не тому, что камердинер мой псевдоним знает — это уже не секрет, а тому, что я где-то учу убивать. Нет, не может такого быть.

Я начал вспоминать — что у меня издавалось под псевдонимом Артамонов, а что под личиной Максимова? Артамонов — это «Обыкновенное чудо», «Приключение деревянного мальчика», «Принцесса Маркса». А все остальное, когда на свет появились «Приключения Крепкогорского и Кузякина», уже выходило под фамилией Максимова. Так и нам с девчонками проще, и издателям, чтобы с бухгалтерией не путаться.Но убивали в рассказах про сыщика лишь плохишей, а в остальных даже намека на убийства не было. Вот, разве что, в «Принцессе Маркса» вахмистр Гусев косил басмачей из пулемета, но бой, это все-таки не убийство.

— И как это Артамонов вас надоумил министра зарезать?

— А вот «Вадим и его команду», разве не Артамонов писал?

— Артамонов, — кивнул я. — Но где там убийства? Там гимназисты, а также примкнувшие к ним мальчишки из числа простых обывателей, полезные дела делают: яблони от шпаны оберегают, дрова солдаткам колют, старушкам воду носят.

Вроде, все перечислил? Или что-то забыл? А, «вадимоцы» еще козу отыскали, но это детали.

Меркулов меня слушал, и ухмылялся. А потом, откинувшись назад, скрестил руки на груди и посмотрел на меня с неким высокомерием.

— А если царского сатрапа убить, такого, который ближе всех к императору стоит — это не доброе дело?

Так. А все ли в порядке у бывшего камердинера с головой? Убеждать убийцу, что убийство само по себе злое дело, я не стану. И революционеры, выходившие в царя бомбы кидать, в сановников стрелять, свои поступки «добрыми» не называли. Оправдание им искали, это да, но все равно, осознавали, что совершают убийство.

— Предположим, для вас убийство министра— доброе дело. Но «Вадим и его команда» тут при чем? Мне как автору интересно, чему же я читателей-то научил?

Долбаный Белинский. Или это был Добролюбов? Который из критиков решил, что читатели сами должны отыскать в книге скрытые смыслы, о которых автор не помышлял?

— А вы, господин литератор, меня научили, что добрые дела тишину любят, — проникновенно сообщил Меркулов. — Я вашу книжицу в Москве прочитал, когда Илларион Иванович у генерал-губернатора гостил. Книжица-то нетолстая, за полдня и осилил. Прочитал, и тут меня осенило, что же вы сказать-то хотели.

— И что же я хотел сказать? — полюбопытствовал я.

Нет, критики здесь ни при чем. Вряд ли Меркулов читает критические статьи, он сам додумался.

— А хотели вы, господин литератор сказать, что убивать сатрапов прилюдно это глупо. Шум, гам, столпотворение! Вот, взорвали того царя, а сколько хороших людей на виселицу пошло, да на каторгу? А ведь могли бы еще кого-нибудь из узурпаторов жизни лишить! Я и подумал, что ежели всех этих министров, князей великих, не говоря уже о царях, потихонечку убивать? Кому ножичком в спину ткнуть, кому яду подсыпать, а кого с лестницы столкнуть. Все шито-крыто, злодей убит, а тот, кто его на тот свет отправил, он ни при чем.