— Криминальный репортер — особая профессия, — пробурчал я. — Он должен таскать в кармане кастет, уметь отбиваться от темных личностей, или тренироваться в беге. В то же время, не забывать, что с иными персонами следует держаться с максимальной деликатностью и не наглеть. Будем считать, что Буренин боевое крещение получил.

— Так что мне господину Ватсону-то сказать?

— Скажете, что дело расследует специальная следственная группа, к работе подключены лучшие силы МВД, а ход расследование контролирует прокурор Санкт-Петербургского окружного суда. Про вышестоящее руководство говорить не стоит, оно само скажет.

Судя по лицу товарища прокурора, он был разочарован. Отбрехиваться от журналистов Бобрищев-Пушкин и сам умеет, учить не надо. Неужели мой начальник ждал от меня какой-то сенсации? И сказать я ничего не могу, но коллежский советник человек неплохой, и меня выручает.

— Александр Михайлович, а вы с Ватсоном как официальное лицо станете говорить, или как приятель?

— А в чем разница? — не понял товарищ прокурора.

— А в том, что в первом случае он напрямую укажет, от кого информацию получил, а во втором ограничится упоминанием — наш информатор или лицо, пожелавшее остаться неизвестным, — пояснил я.

Бобрищев-Пушкин призадумался, похмыкал, потом сказал:

— А здесь нужно подумать. Ежели общие слова про контроль, про лучшие силы, привлеченные к расследованию, то можно и должность упомянуть. А вот, скажем, если вы мне что-нибудь интересное сообщите, о чем читателю любопытно — то только намеком. Предположим, они получили сведения от фигуры, близкая к высшим кругам…

— В этом случае можно очень туманно намекнуть на каких-нибудь врагов отечества, но в подробности не вдаваться, — предложил я. — Пусть читатели сами думают и гадают, кто министра убил. Народ у нас умный, он не любит, когда готовое на блюдечке преподносят.

— Вы на англичан намекаете?

Выражение лица у Бобрищева-Пушкина стало таким же, как у бургомистра в фильме про Мюнхгаузена. Дескать — а чем же вам Англия-то не угодила?

— Да я вообще ни на что не намекаю, — всплеснул я руками. — Ни на иностранцев, ни на поляков, ни на революционеров. Я дело веду, а подозреваемые у меня камердинер да чиновник не слишком высокого ранга. Но про них уже газетчики и сами знают.

— Знают, — кивнул товарищ прокурора. — Но хотелось бы, чтобы в печати были высказаны и иные версии. Камердинеры, секретари, несолидно как-то. Говорите, намекнуть на врагов отечества… Указать, на животную ненависть к России со стороны иных и прочих.

Бобрищев-Пушкин прошелся по моему кабинету взад-вперед, отошел к окну, посмотрел, как по Литейному снует народ, а потом принялся размышлять вслух:

— А если так? Лицо, пожелавшее остаться неизвестным, сообщило, что есть подозрение, что к гибели министра Императорского двора и уделов приложили руку недоброжелатели Российской империи. Граф Воронцов-Дашков на своем посту оставался непримиримым врагом со злоупотреблениями, хотел, чтобы Россия стала богаче и сильнее. Про Туркестан можно намекнуть, еще про что-то, сопредельное. Мол, из-за того, что мы укрепляем наши позиции в Азии, враги отечества нам препоны ставят, убирают лучших из лучших. Заметьте — мы не соврали ни на вершок.

— Отлично! — похвалил я товарища прокурора, хотя и не понял — каким боком соотносится министерство двора и уделов с Азией? Там что, имеется личное имущество императора?

Впрочем, какая разница? Ключевое, что враги нам препоны ставят.

Удивительное дело, но сегодня отец вернулся со службы раньше меня. Это явление редкое, потому что у него и дел много, а уж обязанностей куда больше.

Правда, я с Литейного еще до Николаевского вокзала доехал, заглянул к господину ротмистру — не отыскали ли его люди что-нибудь интересное? Да, вот еще что — нынче я принципиально отправился на служебном транспорте, присовокупив, что пока с убийством Воронцова-Дашкова разбираюсь, на городского извозчика тратиться не стану. В общем, отдайте пролетку графу Чернавскому, и пусть весь мир подождет.

Позже, когда ехал, сам удивлялся — чего это на меня нашло? Не то гордыня проснулась, не то шлея под орден попала.

Конечно же, жандармы не порадовали. Ничего нет. Ни окровавленной рубахи, ни штанов, пропахших керосином, ни орудия преступления. Зато отыскался портфель с документами, превратившийся в два спекшихся между собой куска кожи, да обожжённый замок. Наверное, будь я Эркюлем Пуаро, сумел бы восстановить пепел, оставшийся от деловых бумаг министра, но даже пытаться не стал. Эх, а я рассчитывал, что портфель похитили агенты чужих спецслужб, а тут…

А я ведь все-таки и сам пошел осматривать вагон «свиты». Конечно, жандармы по нему уже прошлись, но я рассчитывал, что отыщу в каком-нибудь закуточке чьи-то следы. А вдруг подозреваемые говорят правду? Предположим, злоумышленник проник в вагон во время стоянки в Новгороде, усыпил камердинера и секретаря, а потом пошел творить черное дело? А я, такой умный и наблюдательный, угляжу отпечатки чужой обуви, а потом начну сличать подошвы сапог, да все и найду.

Шиш. Ни отпечатков нет, ни закуточков. Зато нашлась корзина, в которой лежали пустые бутылки из-под пива. Четыре штуки. Понюхал, но ничего, кроме запаха хмеля не уловил. Может, отдать химикам на анализ? Пусть отыскивают некие следы снотворного.

Нет, это уже глупость. Снотворное свидетелям добавляют лишь в сериалах, а реальности бы камердинер с секретарем получили по башке, а не то бы и их убили.

Впрочем, распорядился, чтобы пока ничего не выкидывали, а упаковали и личные вещи камердинера с секретарем, и даже бутылки, и оставили до лучших времен. И куда это барахло? Пусть лежит. Выкинуть, или вернуть хозяевам никогда не поздно.

Что ж, коли здесь нет, нужно искать вещественные доказательства в другом месте. Это, конечно потруднее, чем прошерстить вагон, но у Валерия Александровича подчиненные имеются, а при необходимости он может и иные силы подключить. Так что, пусть трудятся.

Леночка уже собиралась приказать горничным накрывать на стол, но отец отмахнулся, попросил пять минут обождать, и потащил меня в свой кабинет. Там, не давая мне сесть, сразу же взял быка за рога.

— Ваня, я тебе приказ государя должен передать.

— Что за приказ? — зачем-то спросил я.

Отец немножко помедлил, потом сказал:

— Приказ таков — ежели в этом деле будет хотя бы намек на политику — внешнюю или внутреннюю, то Иван Александрович должен немедленно прекратить дело.

— В смысле, прекратить? — не понял я. — Чтобы понять, имеется ли политика, мне вначале дело нужно расследовать. Как же я по-другому смогу понять, что за убийством стоят какие-нибудь народовольцы, террористы? И как это прекращать, если человека убили?

Отец только хмыкнул:

— Если подозреваемыми остаются камердинер с секретарем, а потом ты им обвинение предъявишь, трудись себе на здоровье. А вот если наткнешься на что-то странное, непонятное, сразу же доложишь о том своему непосредственному начальнику, либо прокурору, а то и прямо Случевскому, а они передадут дело другому следователю.

С «непонятками» в раскрытии убийства встречался лишь однажды, когда повесили отставного генерала Калиновского, а официально было приказано считать его покончившим с собой. Но здесь-то не похоже, что министра убил некто, исполняющий приказание свыше. Обставили бы все аккуратнее. Ну вот, думай теперь, что за смертью министра стоит?

— Почему я должен о том докладывать? — спросил я, потом поправился: — Нет, если в деле замешана политика, доложить обязан, но почему дело-то должен кому-то передавать? Мне что, уже не доверяют?

Мне стало очень обидно. Нет, вы только посмотрите. Бытовуха, поиски пропавших девчонок, дипломаты, которые с крыш сигают, задушенные мошенники, так это я. А когда что-то интересное, так меня побоку. Где так я лучший следователь, а тут…

Я все-таки сомневаюсь, что это революционеры. Для тех важно не столько убийство, физическое устранение человека, а еще и шумиха, поднявшаяся вокруг. И почерк на «революционный» не похож.