— Елена Георгиевна, миленькая моя, родненькая, я не виновата. Иван Александрович сам пришел, попросил… А куда мне деваться? Вот, не смогла отказать… Простите, за ради бога.

— Мария, будьте добры, замолчите и ступайте прочь. С вами я позже поговорю.

Голос моей супруги источал лед, вперемежку со снежной крошкой, словно мы оказались на берегу Финского залива, а не в теплом доме.

Горничная, рыдая в голос, ушла, оставив меня наедине с женой.

— Лена, это не то, что ты думаешь, — обреченно сказал я.

Господи, никогда не думал, что мне самому придется произнести фразу, ставшую штампом и синонимом измены. Но что еще сказать, если застали с поличным?

— Я думаю ровно то, что вижу своими собственными глазами. А я вижу, что мой муж — надворный советник, кавалер трех орденов Российской империи, первый рыцарь ордена святой Ксении, не говоря уже о том, что он носит графский титул, сидит на кухне и ест яичницу прямо со сковородки, — сказала Лена. Наморщив носик, добавила: — Фу, она еще и с салом. Какой же от него запах…

По мне — от жареного сала хороший запах. Вкусный.

— Лена, но со сковородки есть интереснее! — развел я руками, а потом попытался утащить хотя бы последний кусок, но супруга мягко, но твердо (да, сочетание?) пресекла это поползновение. Кивнула на выход:

— Пойдемте наверх, Ваше Сиятельство.

Графиня Чернавская-младшая развернулась и, не оглядываясь, как человек, не сомневающийся, что ее приказание будет выполнено, пошла вперед, но когда я попытался убрать с кухонного стола сковородку, заметила и кинула через плечо:

— Граф, оставьте грязную посуду на месте, все без вас уберут.

Мы с Леной поднялись на второй этаж, где располагаются господские комнаты, супруга решительно открыла дверь в ту, которая считается моим кабинетом, хотя выполняет и иные функции. Пропустив меня внутрь, плотно прикрыла дверь. Взяв меня за плечи, посмотрела в глаза:

— Ваня, ну сколько можно?

Я попытался поцеловать жену, рассчитывая, что она меня быстренько простит, но Леночка выставила руку, уперлась мне в грудь.

— Нет уж, господин граф, не рассчитывайте, что вам сойдет с рук.

Ну вот, можно подумать, что совершено тяжкое преступление. Приехал домой, никого нет. И супруга, вместе с Людмилой, где-то в отъезде. Видимо, куда-то по своим делам уехали, а я и не знал. Или знал, но забыл. А тут, понимаете ли, строгая жена вернулась не вовремя.

А я и всего-то захотел яичницы с салом, слегка напряг горничную, чтобы она отыскала яйца и сало. А яичницу сам сотворил, между прочим. Матрена, наша кухарка, категорически отказалась что-то готовить без приказа молодой барыни, но из кухни меня выгнать не осмелилась. Она, пусть и помнит меня со младенчества, и пошпынивала когда-то барчука (сам-то не помню, но рассказывали, что гимназиста Ваню она мокрым полотенцем гоняла), на такую крайность все-таки не пошла. Вот Аньку Матрена в свою обитель не пускает, потому что молодая барыня приказала.

— Лен, ты так реагируешь, словно я совершил что-то неприличное.

Чуть не брякнул, что Елена ведет себя так, словно застала меня с Машей не на кухне, а в другом месте. В каком именно, даже мысленно уточнять не стану. Опасаюсь, что моя кареглазка такое сравнение попросту не поймет.

— Ваня, тебя вообще не должно быть на кухне, а уж тем более, ты не должен там есть. Кухня, это не то место, где полагается пребывать мужчинам, — заявила супруга. — Скажи, Александр Иванович на кухню заходит?

Я напряг память, принялся вспоминать. Кажется, ни разу не видел. Нет, один раз отец заходил на кухню, но это было давно, больше года назад. Батюшка получил новое назначение, родители только-только переехали из Новгорода, обосновались на Фурштатской. Я приехал в столицу, чтобы вместе с маменькой отправиться в Москву, держать экзамены на юриста. И при мне была Анька, тогда еще пребывавшая в Нюшках. Напугали мы всех. Родители ждали крестьянскую девку, а явилась милая барышня. Девчонка порадовала родителя драниками и судаком, а маменька, уловившая в маленькой кухарке фамильные черты князей Голицыных, отправила отца на кухню, чтобы тот глянул на служанку Ивана. А вот потом все и завертелось.

Да, на позапрошлое Рождество в Новгороде мы вместе с отцом на кухню заходили. Что там нам понадобилось, уже не помню. Но эти исключения, как раз и подтверждают правило.

— Так батюшки и дома-то почти не бывает, приезжает вымотанный, выжатый, словно лимон, он до столовой-то едва доползает, — принялся я оправдываться. — И я на кухне бываю нечасто, а ел там впервые.

— Ваня, а вот это неправда, — усмехнулась Лена. — Мне известно, что ты вместе с сестричками на кухне чай пил. Решила, что ругать вас не стану, на первый раз закрою глаза. А вот сегодня было ужасно.

Когда это я с фрейлинами чай пил? А, в тот вечер, вернее — в ночь, когда девчонки поздно вернулись, а я их дожидался. Но чаю выпить с дороги — святое дело. И что, для какого-то чая стоило горничную поднимать или старую кухарку будить?

А супруга, получается, знает? Доложила прислуга о нашем самоуправстве? Впрочем, разболтать могли и девчонки. Я сам-то уже и забыл о такой мелочи.

Вместо того, чтобы оправдываться, осторожно сдвинул руку жены, и поцеловал ее прямо в губы.

— Лен, ну я же все равно тебя люблю, чего ты ругаешься?

Леночка, отвечая на мой поцелуй, вздохнула:

— Кто же тебя ругает, глупенький мой? Я просто хочу с тобой поговорить о том, чего ты не должен делать. Кто еще с тобой об этом поговорит, если не я?

— Лен, ну подумаешь, яичницу с салом ел. Тебя нет, заскучал, от скуки у меня аппетит проснулся.

Супруга не выдержала, сама поцеловала меня. Но потом строго сказала:

— Ваня, я не говорю, что ты не должен есть. Если ты голоден, не можешь потерпеть до ужина, прикажи горничной, она закуску принесет, бутерброды сделает.

Закуска, бутерброды… А почему яичницу нельзя пожарить? Ладно, молчу.

Мы уселись рядышком, на диванчик. Любимая кареглазка, положив свою голову на мое плечо, вздыхала:

— Ванечка, милый, я просто не знаю, что мне с тобой делать. Ты же ведешь себя не как воспитанный и родовитый молодой человек, а как…

Супруга задумалась, не зная, с кем же сравнить своего мужа, потом придумала:

— Как разночинец, что ли. Я тебя очень люблю, приму любого — граф ты, мещанин, каторжник беглый, мне все едино. Понадобится, сама для тебя обед готовить стану, белье стирать, полы мыть, я труда не боюсь. Но сейчас-то зачем? Мы с тобой не кто-нибудь, а графы, и на тебя люди смотрят.

— А кто меня в нашем доме может увидеть? — удивился я. — Вроде бы, все свои.

— Свои, — не стала спорить Лена. — Но ты подумай, каких трудов мне стоило твою сестрицу от кухни отвадить?

Как по мне, ничего страшного не было, когда Анька лезла на кухню и пыталась готовить. Но старшие женщины (матушка со своей невесткой) порешили, что курсисткам и фрейлинам на кухне нечего делать.

— Ваня, а ты не думал, что мне Аня может сказать? — поинтересовалась Лена.

— В каком смысле, может сказать? — не понял я.

— А в том, что сестричка твоя старшая, копытцем топнет… — сказала Леночка, потом спохватилась, посетовала: — Я из-за вас с Аней скоро по-человечески разговаривать разучусь. Так вот — золовка моя названная ножкой топнет, спросит, а почему Ване можно яичницу жарить, а Ане пироги печь нельзя? И где справедливость?

Определенно, умеет моя супруга быть занудой.

— Скажешь, что Ваня большой, он целый граф, ему яичницу жарить можно, а Аня маленькая, она лишь фрейлина. Вот, когда ее государь баронессой сделает, тогда пусть и жарит.

Супруга мою шутку не поддержала.

— Нет, Ваня, так не годится, — покачала она головой. — На службе, или где-то еще, веди себя так, как угодно эксцентричному графу — пешком ходи, вместо того, чтобы извозчика брать, шпаги в неположенных лавках заказывай, в трактирах перекусывай, я в это не вмешиваюсь, но на кухню больше не лезь! Мужчина на кухне — это как капитан на судне. Если капитана не видно, все хорошо, все в порядке, а если он появился— то жди беды. Шторм нагрянет, или дыра в днище. Вот и у нас так. Мужчина пришел на кухню, значит, что-то случилось.