— Маша?

— Так узнала я его, — созналась-таки горничная. — Он же тогда и с дворником разговаривал, и со мной. Может, и не признала бы, но у него якорек на руке. Дядя Саша его зовут. Он меня просил, чтобы я Ивану Александровичу ничего не говорила, дескать, ему, то есть вам, потом все расскажут.

Ага, а исполняющий обязанности начальника Сыскной полиции гадает, куда девался его главный розыскник господин Казначеев. А боцманмат выполняет поручение господина Наволоцкого. Опять-таки, начальник Особого отдела Канцелярии Его Величества отставному боцманмату не начальник, но попробуй-ка, откажись выполнять его приказ. А еще Николай Иванович мог потребовать, чтобы операцию сохранили в тайне даже от Виноградова.

И все сходится. Работает Александр Алексеевич по делу Чернавского, только по другому делу, не связанному с убийством Воронцова-Дашкова.

Значит, решили Неулыбина снять с игральной доски? Возможно, искали какой-то повод, возможно, что не такой жесткий, а титуляр его сам подарил.

— Маша, еще раз скажу, что братишка твой молодец, а об этом случае никто не узнает, — пообещал я, потом уточнил:

— В том смысле, что никому не скажу, что ты мне обо всем рассказала.

Уже решил, что на сегодня все, сделал шаг вперед, но Маша вскочила, ухватила меня за руку. Я уже рот раскрыть, чтобы сделать девушке замечание, но она сама отцепилась и густо закраснела.

— Иван Александрович, Иван Александрович, вы чего худого не подумайте… — пробормотала горничная. — Я с мамкой говорила, а она мне сказала — мол, коли хозяин яичницу любит, так пусть прямо к ним приезжает. Она вам сама яишню поджарит, а если хотите — вас к плите допустит. Она даже денег с вас не возьмет, со мной потом рассчитаетесь. Адрес-то знаете?

— На Княжеской, дом Свешникова, — ответил я и сам удивился, что запомнил.

— Вот-вот, — обрадовалась Мария. — На кухню лучше с черного хода идти, а то вы дворнику скажете — батьке моему, он и проводит. Скажете, что Иван Александрович яичницу пришел есть. Только…

— Что только? — заинтересовался я.

— Да нет, я это так… — засмущалась девушка.

— Нет, Маша, раз начала, то договаривай.

— Я еще невелика была, лет четырнадцати, а в доме Свешниковых корнет квартиру снимал. Привел он как-то друзей, выпили они, понятно дело, и захотелось ему яичницы, с луком, и с грибами. Мамка ему — барин, до утра подождите, на рынок схожу, грибов куплю, и пожарю. А он — у тебя же на кухне грибы висят, их и пожарь. Мамка — мол, так мухоморы это, нарочно повесила, чтобы мух отгонять, а он уперся — дескать, если мухоморы пожарить, да с луком, то ничего не будет, а будут сплошные грибы.

— Не отравились? — забеспокоился я. Мухоморы, все-таки, грибы ядовитые. А я вообще не представляю, как можно яичницу грибами портить?

Мария засмеялась.

— Не отравились, но два дня потом брюхом маялся, а его друзья больше в гости к нему не приходили.

— Ваня, у тебя вообще совесть есть? — устало спросил меня Чернавский-старший.

Я не стал шутить или юродствовать, вроде того героя из фильма, который говорил, что совесть у него есть, но времени нет, а ответил так, как посчитал нужным.

— Если бы ее не было, к тебе бы не пришел, и помощи не попросил.

Батюшка вернулся совсем поздно, в одиннадцатом часу, даже ужинать пришлось без него, а тут сынок его в кабинет потащил, на странный разговор вывел. Все сразу рассказал, и даже бумажку продемонстрировал.

Но долго разговаривать не пришлось. Едва ли не сразу открылась дверь, вошла Леночка.

— Ваня, дай батюшке спокойно поесть, он голодный. — Посмотрев на отца, сказала: — Я распорядилась, ужин подогрели, все на столе. Мужские разговоры — вещь очень важная, но мужчин следует вовремя накормить.

Вот так вот, а вы говорите о патриархате. Нет уж, внутри дома все вопросы решает женщина. А скажи хозяйке, чтобы не отвлекала, так можно и голодным остаться. Лена мне в этот момент напомнила матушку. Та, помнится, тоже вначале озабочивалась о том, накормлен ли сын, а уж потом разрешала серьезные разговоры вести.

Похоже, Чернавский-старший обрадовался, что разговор придется отложить.

— Да, Ваня, давай я вначале поем, потом подумаю, — попросил отец. Посмотрев на невестку, улыбнулся, слегка привстал на цыпочки, приобнял и поцеловал ее в лобик: — Леночка, спасибо. Ты уж меня прости, что так поздно приехал.

Лена только улыбнулась с пониманием, а отец попросил:

— Шла бы ты спать, дочка, устала, небось, а мы с Иваном немножко посидим, разговор у нас важный.

— А до утра нельзя отложить? — спросила Лена, а увидев, как мы с отцом дружно покачали головами, сказала: — Распоряжусь, чтобы вам кофе сварили.

Наша хозяйка ушла распоряжаться, а мы с отцом выдвинулись к Малой столовой, где Людмила уже накрыла на одну персону. Убедившись, что на столе все на месте, наша горничная-гувернантка слегка поклонилась и ушла, оставив нас наедине.

Прежде чем приняться за поздний ужин, отец сказал:

— Золотая тебе жена досталась. И чего она в тебе нашла? Оболтус ты, и прохвост.

Ишь, как заговорил. А кто мне как-то сватал какую-то графиню Лосиху, считая, что дочь управляющего уездной казенной палатой мне не ровня? Ну, это ладно, а почему я оболтус, да еще и прохвост?

— Спасибо, ваше высокопревосходительство, на добром слове, — поблагодарил я отца с некоторой обидой.

— Да ладно тебе, — повел отец носом. — А кто ты есть, ежели не прохвост? Ты что у родного отца просишь?

А что такого особенного я попросил? Я уже успел в двух словах сообщить о находке «Капитала», предъявил записочку, и попросил, что было бы хорошо, если бы отец меня прикрыл перед императором. Мне еще немножечко доказательств собрать, чтобы точно камердинера к стене припереть.

Удивительно, что Чернавский-старший не кричит, не мечет громы и молнии, а просто ест и размышляет. А раз отец ест, я ему потихонечку стану капать на мозги.

— Понимаю, что приказ государя я обязан выполнить, но, батюшка, ты меня тоже пойми — обидно оставлять дело на самом интересном месте. Тем более, что не вижу я никаких следов террористов. Так что, ни следов, ни даже запаха революционеров нет. Как пойду Меркулова допрашивать, узнаю, откуда у него книжка Карла Маркса в переводе Лопахина.

— Лопатина, — поправил меня отец.

Точно же, Лопатина. Лопахин, это из Чехова. А батюшка-то откуда знает?

— Да, точно, — кивнул я. — Герман Лопатин, который из ссылок сбегал, по заграницам ездил. Не знаю только, куда он потом девался.

И впрямь, откуда мне знать подробности жизни народовольцев? Ладно, что помню тех, кого казнили. Кибальчича жалко, вот бы его идеи, да на мирные рельсы. Познакомился бы с Циолковским, глядишь, запустили бы мы первый спутник не в 1957 году, а в году так… тридцать втором.

— В Шлиссельбургской крепости твой Лопатин сидит, — сообщил отец. — Уж сколько ему определили — не то пожизненно, не то двадцать лет, не упомню, но точно, что сидеть ему еще долго. А там он может и «Капитал» по новой перевести, и прочие книги.

Да? Лопатин в крепости? Наверное, читал, но уже и забыл. А в крепости, так и пусть сидит, народ не смущает.

— Что еще ты про камердинера узнал? — поинтересовался Чернавский-старший. Сказал, со значением: — Мне уже доложили, что ты в особняк Воронцовых-Дашковых ездил. А коли ездил, так не только с Елизаветой Андреевной беседовал, да книгу изымал, но и с прочими слугами разговаривал.

Вот ведь, все-то товарищу министра докладывают. Делать больше нечего, как за следователями следить.

Ну да ладно. Мог бы и сам догадаться, что меня теперь взяли под постоянный надзор. Да, а мне померещилось, что теперь возле нашего дома еще один городовой бродит? Один у нас уже есть, это нормально, маршрут от Литейного до Таврического сада постовыми нахожен, а второй-то зачем? Еще, кажется, пересечение маршрутов у «фараонов» как раз возле нашего дома. Пост учредили? Так от революционеров, если что, это не спасет.