Откуда у Лены такое сравнение? А, так она же выросла на берегу Белого озера. А там и пароходы, и штормы бывают.
Хотел сказать, что в последнее время я пешком не хожу (вру, утром на службу как ходил пешочком, так и хожу), а со шпагами вообще полная катастрофа — их у меня уже штук сто. Как я и думал, шлют их со всей России, скоро будет некуда складывать. Единственное, что придумал, так это то, чтобы прицепить на каждый клинок бирочку с номером, завел специальную тетрадь, в которой делаю пометки — от кого пришла, и под каким номером письмо дарителя. Вдруг соберусь коллекционированием занять, эти сведения пригодятся.
— Все понял, больше на кухню ни ногой, — торжественно пообещал я. — Только ты Машу сильно не ругай, она и на самом деле не виновата.
— Сильно не буду, но отругать отругаю, — пообещала супруга. — Горничная на кухне должна лишь тарелки брать, да прочую посуду, и в столовую относить. А Машеньке твоей я до сих пор шинель не простила…
— А почему моей? — удивился я. — Я и всего-то ей помог на службу устроиться, но ты эту историю не хуже меня знаешь. Она же Полинке помогала.
— Помогать помогала, здесь я не спорю, но на месте хозяев я бы такую горничную сразу бы рассчитала. И тебя она покрывает. Шинель сожгла, чтобы кровь не видели.
— Ты только Машу не рассчитывай, — обеспокоился я. Подумал немного, прикинул — а стоит ли вообще о том говорить? Но решился. Все равно, рано или поздно все всплывет.
— Если увидишь, или скажет кто, что я с Марией шушукаюсь, внимания не обращай. Она мне для одного дела нужна. — Посмотрев на супругу, попросил: — Лена, для какого дела, сказать пока не могу, ты уж не обижайся.
Графиня только кивнула, улыбнулась:
— Так я и не собиралась ее рассчитывать, ее не будет, придется другую горничную искать, а к этой уже привыкли. И службу Мария неплохо справляет, и Полина ее очень любит.
Чем хороши женщины девятнадцатого века, так это тем, что не задают лишних вопросов и верят мужу на слово. И не могу сказать супруге, что Маша используется в роли почтового голубя, который не знает, какое послание несет.
— Но вы уж, Ваше Сиятельство, когда с горничными шушукаетесь, постарайтесь на глаза никому не попадаться, особенно сестрицам своим, — попросила Лена. — Аня-то ничего дурного не подумает, а вот Полина очень ревнивая.
— Полина ревнивая? — не понял я. — А с чего ей меня ревновать?
— Полина о нас с тобой беспокоится, — пояснила Леночка. — Она как-то мне даже сказала — мол, Иван теперь едва ли не самый известный человек в России. Он и герой, и писатель, а женщины таких любят. Смотри, чтобы кто-нибудь нашего Ивана у тебя не увел.
М-да, Полина может. Вон, как обеспокоилась, узнав о моей встрече с женщиной на Фонтанке. А то, что женщины героев и знаменитостей любят, про то я слышал. Правда, не заметил женщин, которые бы хотели меня из семьи увести. Ну, допустим, не навсегда, а на время, или на ночь. Их нет или я их не вижу? Возможно, что не туда смотрю.
Но самое странное, что я о том не переживаю. Никогда не был героем-любовником. Вот, разве что, с Натальей Никифоровной был грех, но это уже вспоминается так, словно не со мной это было. Или просто приснилось.
— И что ты ответила?
— А вместо меня ей Аня ответила — мол, наш Ваня не бычок на веревочке, чтобы его женщины уводили. Только, — забеспокоилась Лена, — ты на Полину не сердись, сам понимаешь… Аня ей вообще сказала, что она дура, а Полина плакать ушла. Пришлось ее утешать. Так утешали, что едва сами плакать не стали.
Так я и не сержусь. И все понимаю. Жизнь у девчонки была тяжелая, выросла под грузом того, что она дитя измены, без материнской любви, теперь ей сложно понять, что бывает и не так.
— А знаешь, что еще Аня про тебя сказала? — поинтересовалась Леночка, а потом застеснялась.
— Лен, раз уж начала, так договаривай, — заинтересовался я.
Юная графиня замялась, слегка покраснела, но потом решительно сообщила:
— Сказала, что наш Ваня, не какой-нибудь перпетум кобеле, а самый лучший.
Я малость озадачился. Это был комплимент, или как? В смысле — лучший? Лучший из кобеле?
— Мы с Ольгой Николаевной как-то о тебе говорили, она уверяет, что раньше ты был таким, каким положено сыну благородных родителей — и в грязные работы не лез, и на кухне не обедал, и с прислугой вел себя так, как подобает.
Я поначалу испугался, что матушка расскажет Лене о том, что ее сын потерял память. Родители, в свое время, это «вычислили», едва к эскулапам не отправили. А ведь маменька могла поделиться семейной тайной. Причем, из лучших побуждений — дескать, жене нужно про мужа знать все! И что потом? Лена бы стала меня жалеть, а я бы мучился, что меня жалеют.
— И что еще маменька говорит? — поинтересовался я.
— Ольга Николаевна считает, что Череповец тебя испортил, — ответила Лена, обнимая меня за плечи.
— Чем он меня испортил? — не понял я.
— Говорит, что за год жизни в уездном городе, ее сын опростился, и стал вести себя так, как не подобает вести дворянину и чиновнику высокого ранга. Правда, Ольга Николаевна в этом ничего страшного не видит, считает, что все вернется на круги своя, только время понадобится. А еще, что при нынешней популярности графа Чернавского-младшего ему еще и не то с рук сойдет. Если, предположим, он отправится дрова колоть, так завтра вся молодежь ринется топоры покупать.
Колоть дрова — это нормально. Главное, чтобы не пошли старух-ростовщиц рубить. Мне ростовщиков не особо и жалко, но самому же потом расследовать!
— Так я, кажется, в грязные работы не лез, — хмыкнул я. — В Череповце бывало, так и то, ничего страшного… Всего-то женщинам хотел помочь.
Ну, подумаешь, ведра с помоями пару раз (или больше?) выносил, полы однажды помыл. Но что поделать, если вырос в другое время? Я до сих пор пугаюсь от того, что горничные открывают передо мной двери, что я сижу, когда в комнату заходит та же Маша или Людмила. А когда вижу, как наша горничная тащит стопку постельного белья, руки словно сами собой тянутся, чтобы помочь.
Что хорошо, что мудрая у меня матушка, невестку свою успокаивает. А я пока понять не могу — что же в моем поведении Леночку не устраивает? Кажется, супруга никогда не была поражена бациллой снобизма и высокомерия.
Стоп. Почему я все время забываю, что моя любимая женщина, она просто дочь своего времени? А еще — своего сословия. Георгий Николаевич и Ксения Глебовна, не самые богатые люди, но и не бедные. И чин приличный у батюшки, и должность, и поместье. Для своих детишек у них и няньки с боннами были, и прислуга. Леночка Бравлина росла, четко себе представляя, что ей полагается делать, а что нет. Думаю, что ее батюшка — мой тесть, на кухне никогда не был, а уж о том, чтобы самому себе что-то приготовить, об этом и речи не может быть.
Есть у меня один знакомый майор — сослуживец отца, считающий, что на кухню мужчина заходит лишь для того, чтобы сесть за стол и поесть, а тарелка с борщом, ложка, кусок хлеба появляются сами собой. Кажется, за всю свою жизнь он ни разу не намазывал масло на хлеб, потому что, по его разумению, это должна была делать супруга. Да что там — он дверцу холодильника ни разу в жизни не открыл. А коли голоден, а жены по какой-то причине нет дома, то будет сидеть до ее возвращения и ждать.
У нас в семье было не принято делить труд на мужской и женский. И с завтраками-обедами-ужинами особо не заморачивались. С утра либо каша, либо яичница, потом разбегались, обедали на работе (я в школе или в универе), а ужинали просто. Особо никогда не мудрили — есть на ужин котлеты с макаронами или сосиски с картошкой, так и ладно. И принцип простой — кто раньше домой придет, тот и готовит. Само-собой, что мама приходила пораньше, а мы с отцом потом мыли посуду. Но иной раз, когда у матери был какой-нибудь отчетный концерт, или еще что-то, готовили сами. Ну, типа пельмени сварить. Да и потом, когда я отделился от родителей, и мы уже жили с Ленкой, планируя свадьбу, готовили с ней по очереди, и не делали из этого проблему.
