Ну вот, наконец и доктор. Среднего роста, без бороды и усов. И сам весь какой-то средний, без особых примет. Недовольный, что вытащили. А когда доктора бывают довольными?

— Сердоликов, лекарь, — отрекомендовался эскулап.

— Чернавский, судебный следователь, — в тон врачу отозвался я и спросил, кивая на тело: — Что скажете, господин доктор?

— Скажу, что этот человек мертв.

Весьма ценное замечание. Но на сегодня мне от доктора больше ничего и не надо.

— Ваня, ты не глупи, а сиди завтра дома, работа не убежит, — сказал отец, опрокинув рюмочку водки, и заедая огурчиком.

Уж так аппетитно хрустел, что и мне захотелось. И водочки, и огурчик. Но я, взяв свою рюмку, понюхал — и пить расхотелось, поставил обратно, потянулся за стаканом чая. Остыл уже, пить неинтересно. Посмотрел на колокольчик, которым вызываем горничных, хотел звякнуть, но передумал. Девушки за день устали, пусть спят. Значит, попью и остывший.

Чернавский-старший, отхрустевшись, заметил:

— С чего ты взял, что в воскресенье работать должен? А у нас, сам понимаешь, важный визит. Великая княгиня приедет, а ты службу справляешь? Да и поспать тебе надо. Вон, зеленый весь. Поверь мне на слово — если ты себя до болячки какой-нибудь доведешь, дело от этого не раскроется.

Муторный сегодня день выпал. Но наконец-то сижу дома, чистый, а мой мундир, выпачканный в саже и провонявший горелым трупом, отдан горничным. Не ставил девушкам задачу привести его в полный порядок к завтрашнему дню, завтра все равно воскресенье, а наши служанки устали. Кстати, не только служанки. Тем не менее, нас с отцом накормили, и вопросов никто задавать не стал, хотя весь Петербург с утра знает о смерти министра, все желают узнать подробности. А где узнать самые-пресамые подробности? Понятно, что на Фурштатской, в доходном доме, где живут и товарищ министра внутренних дел, и следователь, который дело ведет. Зеваки на улице стоят, уставившись на наши окна. Думают, мы им плакаты вывесим с новостями?

Журналисты, те вообще обнаглели. Лезут и лезут. Дворник доложил, что вместе со швейцаром они уже четверым отворот-поворот дали, двоих со двора вышибли, а один попытался прямо в дом влезть, но получил поперек хребта черенком от метлы и побежал жаловаться городовому. Степан, отцовский камердинер, сказал, что днем, когда он ходил в лавку за яблоками (расстроен донельзя, что ему бабье дело поручили) к нему подбегал какой-то хлыщ, предлагал два рубля, если что-то про смерть министра рассказать сможет.

Степан, разумеется, ему кое-что сказал, с пояснениями, куда и как, но журналист за это денег не дал, да еще и обиделся. А завтра, не дай бог, Великая княгиня приедет, а тут акулы и акулята пера шатаются, нормальным прохожим мешают.

Поздним вечером, когда я со службы приехал, меня еще и фотограф подкарауливал. Ишь, и не лень кому-то было треногу тащить, да меня ждать? Взять бы всю эту машинерию — и треногу, и аппарат, и по башке брякнуть, но не стал. И аппарат жалко, да и фотографа. В сущности, человек делает свою работу. Поэтому, выдавил из себя улыбку, помахал ручкой, перетерпел вспышку магния.

Фотограф вслед верещал, что хорошо бы еще разочек снять, но я ушел. Не смог с одного раза заснять, твои проблемы.

Мы с отцом, несмотря на усталость, уединились-таки в его кабинете. Я же обещал ему обо всем доложить, верно? Вот, докладываю.

Чернавский-старший, заслушав краткий отчет о проведенном осмотре, а еще соображения о том, что требуется сделать, и уже завтра, пожал плечами:

— Давай-ка, сынок подумаем, что ты такое в воскресенье обязан сделать, чтобы не жить—не быть? Такое, что на понедельник нельзя отложить?

Отец, обычно, не считает нужным вмешиваться в мой рабочий график, а тут… И впрямь, почему я должен лишать себя единственного выходного? Проговорю вслух, иной раз это помогает.

— Нужно осмотреть вагон, в котором камердинер и секретарь ехали, — принялся перечислять я. — Опросить железнодорожников, которые состав расцепляли.

И тут я замолк, задумался.

Железнодорожников жандармы опрашивали, я их потом вызову на Литейный, запишу показания под протокол. Чистая формальность, суд их потом даже вызывать не станет. А вот осмотр вагона… Пожалуй, он тоже может подождать. Ротмистр Белов оба вагона в локомотивное депо загнал, караул приставил, так что, до понедельника все постоит, никуда не денется. Журналисты, конечно, могут прорваться, но это зло привычное.

Камердинера с секретарем я пока допрашивать не планирую. Есть первоначальные показания, этого хватит. Вряд ли услышу что-то новое, пока на руках не будет результатов экспертизы.

— Завтра на вскрытии поприсутствую, — сказал я.

Прикинул, что мундир все равно горелым пропах (запашок, елки-палки!), а сажу я и сам ототру, в этом в покойницкую и съезжу. Для визита княгини (великой), у меня еще один мундир есть, а то можно и в статском костюме гостью принять.

Тело Воронцова-Дашкова отвезли в морг при Мариинской больнице. Я не только направление выписал, но и сам труповозку сопровождал. Конечно же, на тот момент патологоанатома не нашлось, все разошлись. В принципе, можно было кого-то поднять, из дома вытащить.

Вспомнился мой родной Череповец. Ох, как же там просто было! Нужно провести вскрытие, посылаешь за господином Федышинским, а тот, полночь-заполночь, явится, и все сделает. Правда, следует на состояние Михаила Терентьевича смотреть. Ежели, допустим, он принял лишнее, так уже и руки трясутся, и ноги не держат, но это ведь не каждый день.

Значит, завтра отправляюсь на вскрытие. Впрочем, мне никого вытаскивать не придется. Директора Мариинской больницы известили о срочном деле, за врачом он пошлет. Я уже выразил пожелание, чтобы вскрытие проводил господин Малышев, приват-доцент, чина не имеющий. Этого дядьку я знаю, а главное, что уже доверяю. Не исключено, что из-за важности покойного, будет участвовать не один судмедэксперт, а двое.

— На вскрытии, пожалуй, поприсутствуй, — согласился отец. — Но это же не на весь день, а на пару часов?

Я кивнул:

— Если никаких сюрпризов, то на пару, а с сюрпризами, тогда дольше.

— А какие могут возникнуть сюрпризы? — не понял отец.

— А кто его знает? — пожал я плечами. — Труп горелый, сразу не разобрать, а причиной смерти может быть что угодно. И приступ сердечный, и отравление. Если возникнет подозрение на яд, придется токсиколога искать, дополнительную экспертизу назначать.

Про токсиколога это я так ляпнул. Не верю, что господина министра отравили. Но и такое не стоит сбрасывать со счетов. Лучший наш токсиколог, профессор Сорокин в Военно-медицинской академии преподает, но у него на меня зуб имеется, и обиду таит. В деле по убийству Сарры Беккер, токсиколог Сорокин принялся строить гипотезы ее смерти, которые были мною отвергнуты. Впрочем, если понадобится экспертизу проводить, проведет, никуда не денется.

— На понедельник государь совещание назначил по этому делу, — сообщил отец. — На него и министр вызван, и я. Тебя не велено трогать, сказано, чтобы Чернавский-младший делом занялся, а вот твоего прокурора, скорее всего, вызовут. Хорошо бы, чтобы у тебя заключение врача к тому времени было.

— Заключение будет, а вот совещание-то зачем? — не понял я.

— Ваня, так не простой генерал погиб, а целый министр. Да еще из тех, кто государя в трудное время поддерживал. По такому поводу не то, что совещание, а внеурочное заседание Государственного совета назначить могут.

Понял. Совещаться станут не потому, что совещание поможет, а потому, что так положено.

Отец потянулся к своему собственному стакану с чаем, потрогал, крякнул, убедившись, что все остыло. И тоже покосился на звонок, но, как и я, передумал беспокоить прислугу. Нет, наши девушки грандиозную работу провели. Все блестит и сверкает, даже паркет натерт. Я в гостиной поскользнулся, едва не брякнулся.