— Ты к Елизавете Андреевне когда собираешься пойти? — поинтересовался отец.
— А кто это? — не понял я.
— Как кто? Елизавета Андреевна, супруга, то есть, уже вдова Иллариона Ивановича, — пояснил Чернавский-старший.
Кстати отец про жену сказал. Сходить в дом покойного Воронцова-Дашкова планировал, только не знаю, когда. Еще собирался справки навести о личной жизни покойного министра, из головы вылетело, что у меня домашний справочник имеется.
— Так мне к ней пока не с чем идти, — пожал я плечами. — О том, что супруг погиб, ей и без меня сообщили. Опознание Иллариона Ивановича проводить не нужно, его на платформе и без родственников опознали. Но сходить, обязательно схожу, только попозже.
— Ты, Ваня, поделикатнее с ней, — попросил отец. — Не потому, что графиня, и рода знатного, а любили они друг друга. И детишек много — не то семь, не то восемь, не упомню. Старший нашей Анечке ровесник, а младшему года четыре. Тяжело ей теперь придется. Мы с Илларионом Ивановичем и Елизаветой Андреевной давно знакомы.
Хотел слегка возмутиться — дескать, когда это я неделикатно беседовал с родственниками погибших, но не стал.
— Так уж постараюсь, — пообещал я. — Но, если смерть — это несчастный случай, так я и совсем не приду.
Сам-то я верю в несчастный случай? Нет, конечно.
Мундир мне от сажи почистили, запах за ночь не выветрился, зато я смело стоял в морге Мариинской больнице, не опасаясь, что опять пропахну. Все равно в стирку отдавать. Времени десять, а я думаю не о том, что там сегодня выяснится, а о том — успею ли я домой? Мне же еще и помыться, и переодеться, чтобы к пяти часам вечера Великую княгиню встретить. Но лучше раньше, часикам к двум, чтобы успеть с Анькой штрудели испечь. Не сомневаюсь, что сестричка запомнила мой рецепт, но лучше проконтролировать.
Ох, я-то все о своем, о домашнем, а у кого-то горе, и мертвое тело здесь лежит. Нужно бы настроиться на трагический лад, но не получается.
Народа в прозекторской нынче много. Помимо обнаженного тела, лежащего на столе, здесь три медика, ваш покорный слуга, а еще жандармский ротмистр Белов.
Места мало, мы с ротмистром пытаемся втиснуться в стенку, чтобы не мешать работе, но все равно, нас время от времени задевают.
— Н-ну, что я могу сказать? — хмыкнул приват-доцент, не имеющий чина, разглядывая обугленное тело. — Даже при поверхностном осмотре видно, что смерть наступила до того, как Его Высокопревосходительство попал в огонь.
Господин Малышев проделал те же манипуляции, которые совершил и я сам, находясь на запасных путях — и в глаза заглянул, и веки натянул. Правда, у доктора это получилось гораздо ловчее, нежели у меня, так у него и опыт больше.
Оставил внутри себя реплику о том, что я и сам так думал, а стоял себе смирненько, кивал, демонстрируя величайшее почтение к эскулапам. Умников врачи не любят, особенно тех, кто ставит диагноз или просто вторгается в епархию, которую медики считают своей.
— Уверен, что когда вскрою легкие, не обнаружу в них ни следов копоти, ни сажи, — изрек Малышев, искоса посматривая на меня.
Спросит, а что это может означать? Так я отвечу, что на момент пожара покойник не дышал, поэтому в его легкие уже ничего не поступало, даже воздуха, а не только сажи или копоти.
— Отметьте, господин следователь, что на груди и животе покойного никаких ран, ссадин, иных следов механического воздействия не обнаружено, — сказал доктор. — Лицо и лобная часть чистые, без повреждений.
Я автоматически кивнул, потому что на память не жалуюсь, а отмечать что-то у себя смысла нет. То, что все чистое, я и так вижу, а мне все равно потребуется официальный документ.
— Давайте-ка, коллеги, перевернем господина министра на живот, — негромко скомандовал Малышев, а два его ассистента — доктор Меледичев и фельдшер Иванов, ухватили мертвеца за плечи и за ноги, перевернули, показав обугленную спину.
Иванов слегка наклонился над телом, принюхался, а потом уверенно заявил:
— Керосином облили, а потом подожгли.
По его примеру я тоже попытался уловить запах, но не сумел.
— Кроме запаха горелого мяса ничего не чую, — признался я.
— А тут опыт нужен, ваше сиятельство, — усмехнулся фельдшер. — Мне, когда я в пожарной команде служил, с горелыми изрядно довелось дело иметь. А у керосина запах стойкий, его ничто не перебьет, даже гарь.
Про керосин знаю, что загорается он плохо, не сразу, в отличие от бензина, а тушится тоже скверно. Это откуда вспомнил? А, почерпнул информацию из какой-то книги о сравнительных характеристиках топлива для танков.
— Геннадий Александрович, — окликнул я Малышева. — Вы можете в Акт обследования наблюдение господина фельдшера о запахе керосина включить?
— Запросто, — пообещал Малышев. — Упомянем, как один из результатов внешнего осмотра. Дескать, в результате обонятельного исследования установлен слабый запах керосина.
Вот и ладно. У меня теперь, помимо заключения пожарных, будет еще и мнение эскулапов. И от одежды, вполне возможно, попахивает керосином.
Так, остатки одежды покойного тоже необходимо забрать. Кресты с орденами верну семье — вот и повод приехать, а все остальное упакую, это вещественные доказательства.
— Что ищем-то, господин следователь? — поинтересовался приват-доцент, но вопрос, скорее всего, был риторическим.
Знать бы, что надо искать? У меня в направлении на судебно-медицинскую экспертизу прописано, что мне нужна причина смерти, и время.
Пальцы приват-доцента осторожно ощупывали обгоревший затылок, потрогали шею.
— По голове, по затылку, то есть, господина министра не били. При пальпации ни ранений, ни иных травм не обнаружено. Если только ударили не тупым и твердым предметом, а чем-то, не оставляющим следов…
Доктор задумался, а у меня уже было готово предположение.
— Чем-то вроде дубинки из каучука или мешочка с песком?
— Возможно, но внутричерепное кровоизлияние только вскрытие покажет, — уклончиво ответил Малышев. — Шейные позвонки в порядке.
Геннадий Александрович оставил голову и шею в покое, перешел к осмотру туловища, вернее — спины. Не знаю, как он ее будет осматривать, если там сплошная обугленность? Но доктор, в отличие от меня, в осмотрах понимал больше.
— Что-то меня вон тот бугорок смущает, под левой лопаткой, — проговорил доктор, а его коллега и нынешний ассистент заметил:
— Не кажется, что там вход раневого канала? Кровь вытекала, а потом запеклась?
— Похоже, — согласился Малышев. Взяв скальпель, удалил кровь, превратившуюся в уголь, и с удовлетворением заметил: — Вот, кажется, мы кое-что и нашли.
Я смотрел во все глаза, опять-таки не понимая — что же он отыскал, но верил на слово. Тут специалисты, они свое дело знают.
— Похоже, что господин министр был убит ударом ножа в спину, — сказал Геннадий Александрович, а потом перевел нормальные слова на официальный язык: — Проникающее ранение, оказавшееся смертельным.
— Зонд? — спросил фельдшер, выбирая из лотка с инструментами какую-то спицу с петелькой.
Приват-доцент, чина не имеющий ухватил эту спицу, и осторожно принялся погружать ее в тело.
— Орудие преступления было достаточно длинным, коли дошло до сердца, — сказал Малышев, потом уточнил: — Если в дюймах, то не меньше трех с половиной, а в вершках — не меньше двух.
— А ширину лезвия можно установить? — поинтересовался я, и тут же спохватился: ширину лезвия вряд ли можно точно установить, потому что убийца мог расширить рану, когда вытаскивал орудие убийства.
Но доктор придираться к вопросам следователя-дилетанта не стал.
— Думаю, что ширина лезвия не больше дюйма.
— Огромное вам спасибо, — поблагодарил я, хотя немного расстроился.
Я-то надеялся, что министра убили ударом по голове. Некто ухватил канделябр или что-то такое, тяжелое, да и стукнул по затылку. Так, вроде бы, и проще, и по-нашему. А тут нож.
Удар в спину, да так, чтобы до сердца дошло? Профессионал?
