А кучер спецтранспорта, повернувшись ко мне, пояснил:

— Мы на запасной путь проедем, дело-то спозаранку было, наверняка вагон сгоревший туда отогнали.

На запасных путях новое оцепление. На сей раз тут только голубые мундиры. Они извозчика не пропустят, а ругаться мне не охота, да и идти здесь недалеко, уже сам вижу обугленный вагон. Один только вагон пострадал? Это хорошо. И жертв меньше, и работы.

Спустившись, покопался в кармане, где лежит мелочь. Пальцы нащупали полтинник, но пятьдесят копеек — слишком жирно, ухватил двугривенный, вложил монетку в ладонь кучеру.

— Держи, как и обещал.

— Благодарствую, ваше сиятельство, — осклабился тот, потеряв мрачный вид. — Вас тут подождать или на площадь выехать можно?

А вот это, по правде сказать, я и не знаю. Сколько здесь проторчу?

— Езжай на площадь, с народом пообщайся, — распорядился я, прикидывая, сколько у меня займет времени осмотр места происшествия? Часа два, не меньше. — Ежели что-то интересное узнаешь, мне скажи.

— Слушаюсь, — кивнул кучер, принявшись разворачивать коляску.

Ага, станет он для меня информацию добывать. Наверняка сейчас отъедет, начнет ловить случайных пассажиров, чтобы лишнюю денежку заработать.

Оцепление из синих мундиров имеется, но около сгоревшего вагона толпится народ. Не так, чтобы густая толпа, но все равно, абсолютно лишние здесь люди. Судя по шинелям, народ чиновничий. Подойдя к жандармам, высмотрел среди унтер-офицерских чинов того, у которого на плечах имелись погоны с просветом и двумя звездочками, пошел прямо на него, соображая — подпоручик он или уже корнет? Жандармов, вроде, должны были в кавалерийские чины перевести?

— Следователь Окружного суда Чернавский, — сообщил я, взмахнув папочкой, словно пропуском. Стянув перчатку (чуть папку не выронил!), протянул руку для приветствия. — Здравствуйте, господин поручик.

Повышение в чине при личной беседе — нормальное обращение. Штабс-капитанов капитанами именуют, подполковников — полковниками. И мне не надо думать, подпоручик или корнет.

Офицер вначале отдал честь, потом поспешно стянул собственную перчатку, пожал мне руку, а я поинтересовался:

— А что там за люд собрался?

— Так разный люд, ваше сиятельство, — сообщил подпоручик. — Начальство всякое, включая вашего батюшку. Есть посланец от градоначальника, в чине статского советника, от министерства двора директор департамента прибыл, из Канцелярии Его Величества столоначальник. Ну, и еще кто-то.

Я так и думал. На подобного рода преступления (если это не несчастный случай) должны выехать первые лица или их представители. От МВД, стало быть, отец прибыл. Положено, но на кой они тут нужны? От начальства в таких случаях одни неприятности. Не удержавшись от вздоха, спросил:

— Наверняка кого-нибудь допрашивали? Не поделитесь? Хотя бы в двух словах.

Жандармский подпоручик задумчиво посмотрел на меня, оценивая — а стоит ли делиться информацией? А ею все равно придется делиться, потому что жандармы, проведя дознание, материалы мне отдадут. Он, разумеется, может немного поупрямиться, но какой смысл? Верно, подпоручик и сам так подумал:

— Так всех уже допросили, кто вместе с господином министром ехал. Камердинер с секретарем в один голос твердят — один, мол, Его Высокопревосходительство в своем вагоне был, а они в своем. А что там случилось, не знают. Может, заснул господин министр, а во сне лампу керосиновую опрокинул. Полыхнуло, поезд остановился, они на ходу из вагона выскочили.

— Благодарю, — обозначил я легкий поклон. Жаль, ничего интересного не узнал.

Миновав жандармов, дошел-таки до вагона, и принялся раздвигать небольшую толпу:

— Господа, позвольте пройти.

Чуть было не сдвинул с дороги крепкого мужчину, на плечах которого погоны тайного советника. Этого трудно сдвинуть, да и неприлично товарища министра сдвигать. Мы же на службу вместе выехали, а он отчего-то раньше меня поспел. Легонечко дотронувшись до его плеча, ласково попросил:

— Александр Иванович, дозвольте пройти.

Чернавский-старший, скосив на меня глаза, хмыкнул:

— Вот, как всегда, господин следователь опаздывает.

— На том стоим, Ваше Высокопревосходительство, — бодренько отозвался я, выходя чуть вперед.

Оглядевшись, убедился, что народ вперед не лезет, в обгоревший вагон не рвется. Уже хорошо.

— Ваше Высокопревосходительство, не подскажете, пожарные работу закончили? — поинтересовался я. — И посторонних тут слишком много. Чего тут забыли?

— Наглец вы, господин надворный советник.

— Вот тут, Александр Иванович, вы не правы, — покачал я головой. — В данный момент я на службе.

Народ притих, старательно прислушиваясь к разговору отца с сыном. А отец слегка скривил губы. А ведь он понимает, что в данном случае прав я, а не он. Чин у Чернавского-старшего большой, до его должности мне, как до Луны, но при осмотре места происшествия главным является следователь. К тому же, коль скоро Чернавский-старший тут самый старший (м-да), то у кого спрашивать?

— Вы, господин следователь, у брандмейстера спрашивайте — закончили или нет, — кивнул отец в сторону человека в каске, но в шинели и при погонах, в отличии от прочих пожарных, одетых в серые мешковатые робы.

— А я думал, что у вас это лучше получится, — улыбнулся я. — Брандмейстер, он все-таки в вашем ведомстве, и вам быстрей ответит.

— Хитер ты, господин следователь, — улыбнулся отец в ответ. Повернувшись к начальнику пожарной команды, спросил с властной ноткой в голосе: — Долго еще?

— Почти все затушили, сейчас тело вынесем, — доложил тот. — А после можно входить.

Запах холодной гари подтверждал, что вода свое дело сделала.

Я уставился в глаза отца, давая понять, что первым в вагон должен войти следователь. Скорее всего, осматривать там уже нечего — вон, даже стекла полопались и рамы обуглились, но вдруг? А если туда пройдет стадо начальства, то точно, что ничего не найти.

Отец все правильно понял, кивнул.

— Знаем мы правила, не беспокойтесь.

Отведя меня на пару шагов, шепотом, на ухо выдохнул:

— Ох, Ваня, дай-то бог, чтобы несчастный случай.

Мог бы и не шепотом, все о том же мечтают. Заснул господин министр, опрокинул лампу. Бывает.

Тем временем двое пожарных вынесли на рогоже тело министра, осторожно положили его на перрон.

Я подошел и принялся осматривать труп, старательно игнорируя запах сгоревшей плоти. Ноги и руки превратились в головяшки, но мундир на груди уцелел — орденская звезда и кресты даже не закоптились.

Он что, спал в мундире? И почему он мокрый насквозь? Вон, вода уже рогожу пропитала, по сторонам расползлась. Ага, дурацкий вопрос, почему мокрый…

Волосы сгорели, лицо не тронуто. Чистое лицо, глаза открыты.

— Что скажете, господин следователь? — с беспокойством поинтересовался отец.

— А что скажу? — пожал я плечами. — Пока лишь одно — господин Воронцов-Дашков умер еще до пожара.

[1] Про сапоги это слова автора, а не ГГ. Автор, в свое время, носил именно сапоги, да еще и с портянками. Дмитрий Максимов, который служил примерно в 2015 году, носил другую обувь.

[2] В реальной истории Воронцов-Дашков дожил до 1916 года

— Иван, а ты уверен?

Лицо отца потемнело. Я не обиделся, что товарищ министра обратился ко мне по имени прилюдно, а не по должности. Отец сейчас на взводе, так что, мог бы и Ванькой сгоряча назвать. Несчастный случай и сгоревший заживо министр Императорского двора и уделов, личный друг императора — явление досадное и неприятное, трагедия, даже и горе, но не более того. А вот убитый, а потом сожженный сановник, это совсем другое. Убийство тяжкое преступление, а если тут замешана политика, совсем скверно. И отвечать за это Министерству внутренних дел, не обеспечившему должную безопасность.