— В том, что господин Воронцов-Дашков умер до пожара, я абсолютно уверен, — твердо сказал я, потом предложил: — Александр Иванович, посмотри на его глаза.

Отец наморщился, полез в карман за платком. Прикрыв нос, чтобы хоть как-то защитить себя от неприятного запаха горелой плоти, склонился над телом. Постоял так, потом разогнул спину.

— И что тебе глаза показали? — не понял Чернавский-старший. — У покойников сплошь и рядом глаза открыты. Закрыть, так и делу конец.

— Если человек горит живьем, он непроизвольно смыкает веки, закрывая глаза от яркого пламени. Ну, словно на солнце смотреть, — пояснил я. — И поза другая.

Кивнув на тело, дополнил:

— При пожаре, в пламени, мышцы человеческого тела непроизвольно сжимаются, руки принимают защитную позу, колени сгибаются. А тут он вытянувшись лежит, ноги прямые, и руки, едва не по швам.

Помню по археологическим раскопкам, при которых иной раз попадаются останки людей, сгоревших заживо, что такая поза именуется «позой боксера»[1]. Правильнее бы стойкой назвать, но уж ладно.

Что там у нас еще? Ага, еще веки осмотреть. Это бы доктор мог сделать, но его отчего-то нет. Все сам. Вот, не зря я судебную медицину учил!

Превозмогая себя, встал на колени перед трупом (господи, как же этот запах и вытерпеть? я теперь шашлыки есть никогда не буду!) прикоснулся к мертвому веку, слегка раздвигая кожу, пока морщинки не натянулись. Как я и думал.

Встал, хмыкнул.

— И что ты там углядел? — спросил отец. Спрашивал без всякой иронии, с некоторым уважением.

— Веки я у покойного смотрел. Предположим — только лишь предположим, — подчеркнул я, — что господин министр все-таки умирал в огне, с открытыми глазами, но тогда глаза должны бы моргать, а ни на веке, ни в складках кожи нет следов сажи и копоти, а они должны быть.

— Однако, — только и произнес товарищ министра.

Надеюсь, батюшка теперь поймет, что его сын дело делает? Шучу. Отец и так знает, что сын трудяга. А еще умница.

Когда же резиновые перчатки изобретут? Где мой платок? А руками, после прикосновению к трупу, лезть в карман не хотелось. И что это я не догадался вначале взять платок, а уже потом веко трогать? И коленки испачканы. Отряхнуть, так я этой рукой покойника трогал. Бр-р.

Повернувшись боком к товарищу министра, попросил, нарушая субординацию:

— Ваше Высокопревосходительство, будьте любезны — залезьте ко мне в карман, платок вытащите.

— Делать мне больше нечего, как судебным следователям в штаны лезть, — фыркнул граф Чернавский-старший и протянул свой собственный платок: — Бери уж, чистый. Прости, но я тебя вытирать не стану, сам справишься.

Ишь, не удержался батюшка от шпильки.

— Можно подумать, ты меня когда-то вытирал, — возмутился я, забирая платок.

Чиновничий люд заулыбался, а кто-то даже осмелился хохотнуть, пусть и сдержанно. Определенно, им беседа отца с сыном доставляет удовольствие. И пусть. Нервозную обстановку слегка разрядит, а то здесь стоят все с похоронным видом.

М-да, а с каким же еще стоять?

— Уж всяко, хватало тех, кто тебя вытирать должен, — отозвался товарищ министра, хотя чувствовалось, что он готов расхохотаться, но сдерживается при мертвом теле.

Диалог с отцом начал напоминать беседу с Анькой. Определенно, нахватался «папа Саша» от приемной доченьки, язвить научился. А может, и раньше умел, просто я не упомню? Еще чуть-чуть, и товарищ министра намекнет, какие места сыночку некогда вытирали. Или подтирали.

Поэтому, оставив реплику батюшки без ответа, тщательно вытер ладонь. Смысла, вроде, никакого нет, нужно бы водочкой ладонь помыть, но стало полегче.

— Платок верни, — потребовал отец.

А я что, не вернул? А, ну да, успел в карман сунуть с намерением выкинуть потом. Но коли отца не смущает, что на его платке теперь микроскопические остатки трупа, так ладно, пусть забирает.

— Докладывайте, господин надворный советник, — потребовал товарищ министра от следователя, который, вообще-то, обладает процессуальной независимостью, и чужим министрам докладывать не обязан.

Только товарищ министра внутренних дел чихать на это готов.

— Итак, первое впечатление, что господин Воронцов-Дашков, будучи мертвым, упал лицом вниз, а уже потом его облили керосином, и подожгли. Из-за такого положения тела пострадала спина, ноги, а лицо и грудь остались нетронутыми, — изложил я результаты своих наблюдений.

Увидев, что отец порывается что-то спросить, поднял ладонь:

— Ваше Высокопревосходительство, я пока с окончательными выводами не лезу. И что стало причиной смерти, сказать не могу. Возможно, это была естественная смерть. Не исключаю сердечный приступ, еще что-нибудь этакое. Но это мы позже узнаем.

Имеется термины «инфаркт» и «инсульт»? Не помню.

— А может так быть, что Иллариона Ивановича удар хватил, он упал, а когда падал, то керосиновую лампу уронил? — раздумчиво поинтересовался отец.

Наверное, теоретически такое возможно, но я в этом сомневаюсь. Получил человек инфаркт, упал, а тут еще лампа опрокинулась, да прямо на него, да чтобы так керосином смочила, да загорелась… Нет, не бывает подобных совпадений.

Впрочем, свои сомнения высказывать вслух не стану, а буду работать так, как полагается. Поэтому, сказал:

— Надо доктора подождать, пусть посмотрит, потом следует тело в морг отправить, на вскрытие, причину смерти установят, тогда все станет ясно.

К слову, а где доктор? Я огляделся, обвел взглядом народ. А тут все в чинах, в шинелях с петлицами или погонами. Но где классический тщедушный дяденька с бородкой и саквояжем? В принципе, можно Воронцова-Дашкова увозить, писать направление на вскрытие, но нельзя. По закону доктор должен прибыть на место происшествия, составить предварительную версию. Именно так, и хоть тресни, но по-другому нельзя.

— Александр Иванович, доктора отчего-то не вижу, — посетовал я. — А ему бы следовало вместе с пожарной командой явиться.

— Господин ротмистр, — кивнул товарищ министра жандармскому офицеру, стоявшему чуть в стороне от всех остальных. — Вы слышали, что господин следователь интересуется — а где доктор?

Ротмистр — долговязый, в круглых очках занервничал, принялся переминаться с ноги на ногу словно школьник.

— Ротмистр, я вашего ответа не слышу. Вам задали резонный вопрос — где доктор?

— Виноват, ваше высокопревосходительство, обеспечивал тушение вагона, не доглядел.

Как я понимаю, ротмистр вызвал пожарных (но они и сами могли выехать, отреагировав на сигнал), отправил курьеров своему начальству, и в прочие ведомства, чтобы доложить о смерти, поставил оцепление, распорядился провести допросы, но напрочь забыл о главных действиях полицейского (применительно к железной дороге — жандармского) начальника при обнаружении трупа — вызвать на место происшествия доктора, чтобы убедиться, что это именно труп, и помочь нельзя, а уже потом начинать расследование по горячим следам.

Конечно, правил без исключения не бывает. Сплошь и рядом тела, найденные на берегу, или в канаве, сразу везут в морг, без всяких тонкостей. Но тут-то иное дело.

Чернавский-старший, тем временем, наливался начальственным гневом:

— Ротмистр, мне за вас стыдно перед министерством юстиции, и перед иными ведомствами…

Эти слова были произнесены негромко, но я догадывался, что дальше разговор пойдет на повышенных тонах. На своей шкуре знаю, что разнос батюшка чинить умеет.

Предположим, жандармский офицер и заслужил свой «фитиль», но оно мне надо? Следствие по данному делу (про убийство пока ничего не скажу, не знаю) поручено мне, а расследование придется вести вместе с тутошними жандармами. Зачем мне начальник отделения, обиженный на большого начальника, то есть, на моего отца? А вдруг расстроится, отправится домой и застрелится? В жандармы идут гвардейские офицеры, они за свою честь шибко переживают. Или, не застрелится, а того хуже, начнет палки в колеса вставлять? Мне нынче люди нужны, чтобы допросы чинить, а это жандармы с Николаевского вокзала.