В выходные отец плов готовил, а мама варила борщ. А тут, вишь, яичницу нельзя приготовить, неприлично. А вот когда я собственноручно майонез смастерил, салат оливье делал, и селедку под шубой, про приличия мне никто не говорил. И Лена, которая тогда еще невестой была, все видела, и не возражала. Ну, это другое. Эти яства изысканные, их и графу сотворить не стыдно.

Мне с этим до сих пор трудно. Третий год здесь обитаю, но все равно не могу понять, в чем разница между мной и каким-нибудь кузнецом? Сейчас я не про жалованье, не про условия жизни, а вообще, чисто, по справедливости?

— Привет рябчики.

А это моя сестричка явилась, курсистка. Полина сегодня в рисовальной школе, придет поздно.

— А я стучалась, а вы не слышите. Ишь, сидят тут, как два голубка, а я пришла Ваню спасать.

— И от кого ты собиралась моего мужа спасать? — холодно поинтересовалась Лена.

Дескать — сама своего мужа спасу, если понадобится. Могла бы сказать золовке — дескать, в семейные дела не лезь, но супруга у меня воспитанная барышня. Еще знает, что если дело касается защиты братца, то с Анькой бесполезно разговоры вести.

— А я из училища пришла, слышу, Машка в голос ревет, — пояснила фрейлина. — Говорит, Елена Георгиевна ее отругала, а потом Ивана Александровича наверх увела. Я и решили, что ты мужа бить повела.

— Анна, о чем ты говоришь?

От возмущения у Леночки даже голос изменился, зазвенел, словно струна. Как кто-то мог подумать, что она собственного супруга бьет?

— Так я ни о чем и не говорю, — хмыкнула Анька, усаживаясь рядом с подружкой. — Я просто к вам заглянула. Думала, если ты Ивана лупишь, так может, и помогу.

— Подожди, ты только что заявила, что собиралась спасать? — возмутился я.

— А я по ситуации, — без зазрения совести сообщила сестричка. — Решила, в комнату загляну, увижу, что Ленка тебя сильно бьет, тогда и спасу. А если не очень сильно, так помогать стану. Я знаю, что Ваня на кухне яичницу жарил, так поделом ему. Почему мне нельзя, а ему можно? Ленк, давай, ты Ивана подержишь, он от тебя вырываться не станет, а я полуплю.

— Ну, до чего же ты коварная барышня…

Моему возмущению не было предела. Но Аньке же я все равно все прощу.

— Родственнички… — покачала Лена головой, потом добавила. — Хитропопые.

Извозчик довез нас с супругой до Нового Адмиралтейства, возле которого оборудован небольшой деревянный причал, от которого с апреля по ноябрь отправляются пароходики, доставляющие пассажиров до Кронштадта и обратно.

Вон, кстати, какая-то посудина стоит. Неужели рейсовый пароход, и мы до Кронштадта на нем пойдем? В смысле, что поплывем. Но не слишком ли мал? На него же, человек десять войдет, не больше. Нет, определенно, как-то несерьезно эта посудина выглядит. Не пароход, а большая лодка с трубой.

Просьба выступить с небольшим концертом в Кронштадтском морском собрании нам с Леной поступила от генерала-адмирала Великого князя Константина Николаевича. Можно бы отказаться, сославшись на занятость, но имелись некоторые обстоятельства. Во-первых, Константин Николаевич, пусть ныне и лишенный серьезных постов, не имеющий влияния на политику, все-таки остается родственником государя, и обижать такую фигуру отказом неприлично. Во-вторых, Константин Николаевич — председатель Русского Географического общества, где его уважают за титул, а РГО мне еще может понадобится. А председатель, допустим, помочь не сможет, но напакостить в его силах. Я до сих пор не забыл отсутствие карты Кольского полуострова на том собрании, где решали вопрос об экспедиции.

А в-третьих, а это самое главное, что Леночке захотелось посетить Кронштадт, а то, что придется выступить с концертом, ее лишь порадовало.

Правда, мы целую неделю морские песни учили, репетировали. Я, кстати, тоже не сподобился посетить город-порт в прошлой реальности, далеко ехать. Вот, если бы метро прокопали, тогда можно.

— Для вас, Елена Георгиевна и Иван Александрович, комендант Кронштадта собственный катер приказал подать, — весело сообщил наш сопровождающий, Великий князь, откликающийся на Александра Михайловича.

Он, кстати, и приглашение от своего родственника привозил, и уговаривал выступить, и прибыл сегодня с утра пораньше за нами — мы только чаю успели попить.

Великий князь уже намекнул, что его можно называть попросту, Александром, вопрос лишь в том — это он обо мне печется, или перед Леной хвост распушил? Ежели со мной, так мы все равно не станем друг друга по имени звать, неудобно, а если супруга назовет мичмана по имени, так и он получает право звать ее Еленой. Нет, обойдется.

А, так это не пароход, а адмиральский катер? То-то около трубы матрос торчит. Отсюда не вижу, но явно, не нижний чин.

— А мне еще не доводилось на личном катере коменданта ходить, — пожаловался мичман Романов. — Его Превосходительство его для особых гостей подает, вроде вас.

— Александр Михайлович, какие ваши годы, — утешил я августейшего мичмана. — Вот, как получите адмиральские эполеты, будет вам и личный катер (чуть не вырвалось, что еще и белка со свистком), и почетный эскорт мотоциклистов.

— Простите, какой эскорт? — переспросил мичман.

Тьфу ты, опять анахронизм сморозил.

— Не обращайте внимания, — нашелся я. — Раздумываю о новой книге, иной раз приходится названия придумывать для каких-нибудь странных вещей, вслух их произношу. Мотоциклисты — это тоже самое, что всадники, только у них кони поменьше, и железные.

— А… — с пониманием протянул мичман. — Мотоциклист — всадник на железном коне, интересно. А эскортом у нас именуют корабли прикрытия.

Прикрытие транспортных судов, блин. А в моей прошлой реальности, эскортом именуют совсем иное…

Фух, отоврался. Нет, когда же у меня перестанут вырываться словечки, которые приходится объяснять? Еще ладно, что я тут писателем заделался, а с творческих людей какой спрос? Они языком мелют, как не в себя, потому ответственности за слова, произнесенные вслух не несут, а отвечают только за письменную речь[1].

Мичман Романов успел соскочить со своей коляски раньше меня, верно, чтобы помочь моей жене. Вон, уже и ручонку тянет. Ладно, пусть помогает, проявляет галантность, не стану ревновать. Впрочем…

— Спасибо огромное, очень кстати, — сообщил я, передавая Великому князю футляр с гитарой. — Осторожно, пожалуйста.

Тот малость скривился, но инструмент принял, а я сошел, помог спуститься жене. Пусть мичман гитару таскает, он еще молодой, ему положено. А уж с извозчиками я сам рассчитаюсь, вдруг у Романовых при себе серебряной мелочи нет.

— Мерси, — поблагодарила меня графиня, зачем-то улыбнувшись Великому князю.

Ах ты… Еще и улыбается какому-то молокососу.

Леночка, утвердившись на земле, немедленно взяла под руку своего мужа, посмотрела так нежно, что приступ ревности сошел на нет. Или почти сошел.

Нет, ревновать не стану. Великому князю совсем немножечко подождать, пока Ксения Александровна не подрастет. Правда, он нашей Хранительнице двоюродным дядей приходится, но ничего страшного, брак разрешат. Хотя, насколько я помню его биографию, изменять он станет Ксюше «по-черному», а та будет любить и терпеть.

Я с Леной под ручку, и князь с гитарой, подошли к адмиральскому катеру. Батюшки, это не катер, это плавучий самовар. Пароходы, на которых раньше доводилось плавать, выглядели куда солиднее. Маленький, с остекленной каютой, и огромной трубой. А где паровой котел, топка?

А, вон как тут все устроено. Паровая машина на месте, она просто слегка «утоплена» в днище, и палубой прикрыта.

С катера к нам подскочили два матроса, и оба не в бескозырках, а в фуражках, с лычками на погонах. Значит, кондуктора. Тот, что постарше, вскинул руку к головному убору, и слегка растерялся, переводя взгляд с мичмана на меня. Понимаю. Мичман он морской офицер, а тут, пусть и чиновник, но целый надворный советник, да еще и крест у него на шее торчит. Но все-таки, моряк быстро сообразил, что докладывать следует своему начальству.