ich traue der Post meine Briefe nicht an, deshalb habe ich beschlossen, die Gelegenheit zu nutzen, um dir noch ein paar Seiten meiner Übersetzung von Herrn Marx zu schicken. Ich habe diese Arbeit zusammen mit unserem Gymnasiallehrer gemacht.

Deine Vera".

Немецкий язык я так и не сподобился выучить, надобности в этом нет. Попрошу кого-нибудь, переведут. Но общий смысл послания мне понятен.

Значит, некая Вера пишет записочку своей подруге Соне о том, что почте не доверяет (я бы почте тоже не доверял), и посылает… С кем посылает, не знаю, но то, что речь идет о господине Марксе, понятно. Еще понятно, что не самого Карла Маркса посылает, а нечто такое, с ним связанное. Вероятно, какие-то новые тексты, переведенные с немецкого на русский.

Эх, как жалко, что нет конверта, там бы и штамп, и обратный адрес, и имя.

М-да, похоже, что я-таки вляпался в политику. Или нет?

Записочку, обнаруженную в сундуке камердинера, жандармский ротмистр Белов перевел за пару минут, не заглядывая в словарь.

— Дорогая подруга Софья, почте не доверяю, поэтому посылаю тебе с оказией еще несколько страниц моего перевода г-на Маркса. В работе мне помогал преподаватель нашей гимназии. Твоя Вера, — прочитал ротмистр прямо с листа, а потом посмотрел на меня с некоторой обидой:

— Иван Александрович, вы мое знание немецкого языка проверяете?

— Господь с вами, Валерий Александрович, — хмыкнул я и попытался объяснить: — Скорее, свое собственное знание проверяю. Я перевести-то перевел, но засомневался — все ли правильно понял? У меня с немецким языком полный капут. Супругу просить неловко, да и нельзя женщин в служебные дела посвящать, поэтому вас решил немножечко поднапрячь.

Судя по тому, как жандармский ротмистр захлопал глазами, он мне не поверил. Прямо-таки во взгляде читалось — не может такого быть, чтобы выпускник классической гимназии и университета плохо знал немецкий язык. Наверное, в силу принадлежности к жандармскому корпусу, Валерию Александровичу всюду подвохи мерещатся. Значит, о том, что немецким я вообще не владею, лучше промолчу.

— Значит, в сундуке вы обнаружили письмо, касающееся перевода с немецкого «Капитала» господина Маркса? — спросил Белов.

Зачем он переспрашивает? Я же ему сразу про обыск рассказал, и про находки. Книгу в свой кабинет отвез, в напольный «сейф» запер, а уж с записочкой к нему и прикатил, благо, что время до конца рабочего дня у нас есть, а посвятить в результаты человека необходимо. Все-таки, по данному убийству мы с ротмистром работаем вместе.

Сижу сейчас в кабинете начальника отделения на первом этаже Николаевского вокзала, гляжу в окно, любуюсь на паровозы, а еще думаю — не стоит ли форточку закрыть? Ну до чего же тут дымом воняет, и пар еще сюда лезет. Я ведь уже в запахах дыма разбираться научился, понял, что если в топку загрузили каменный уголь, то пахнет по-другому, нежели от дров. Древесный дым он как-то помягче, породнее, а «каменноугольный» он резкий. Но у нас, в большинстве своем, паровозы на дровах бегают, потому что уголь доставлять далеко и дорого, а леса кругом много. Правда, вокруг столицы все уже вырублено, зато в других местах достаточно. Вот, как построим железную дорогу от Череповца, так леса еще больше навезем.

Виноват. Опять отвлекся.

Кабинет у ротмистра Белова большой, побольше моего, а вот комната для подчиненных не очень. И всего лишь одна комнатушка для задержанных. Это что, издержки бюрократии?

По меркам моего, «прошлобудущего» времени какой пост занимает ротмистр Белов? Видимо, начальник отделения транспортной полиции? Ну, как-то так.

Еще портрет императора на стене мне не нравится. Понимаю, что типовая работа, халтура для начинающих художников, которые портреты малюют, но все равно… Мрачный какой-то государь получился, харя… виноват, физиономия наглая, а борода у него… нечесаная. Увидел бы командор ордена святой Ксении свой портрет — обиделся бы.

Но у ротмистра, по крайней мере, портрет висит, а у меня ничего нет. Это в фильмах всегда показывают, что у всех чиновников обязательно портреты висят! Не напасешься, портретов-то, если по кабинетам следователей их вешать.

Упущение с моей стороны. Пожалуй, узнаю, где можно портрет государя заказать, приобрету, и распоряжусь, чтобы приколотили. Выкажу верноподданническое настроение, поддержу какого-нибудь художника. И заодно, кстати, стенку прикрою — там кое-где краска облупилась.

И чего это ротмистр призадумался? Ну да, весь из себя задумчивый. Может, он дыма паровозного нанюхался, голова заболела? Сидит, понимаете ли, разглаживает записочку.

— Валерий Александрович, что случилось? — забеспокоился я, осторожно вытаскивая послание некой Веры к неизвестной мне Софье, и убирая ее в папочку. Заметил: — Вы тут, прямо-таки с лица… э-э спали, побледнели.

— Да нет, Иван Александрович, это вам показалось, — натянуто улыбнулся Белов. — Тут, просто, такое дело…

Нет, определенно ротмистр темнит, что-то скрывает. Что за тайны отдельно взятого отделения? Почему я не знаю? И не люблю, если появляются тайны, касающиеся меня самого.

— Валерий Александрович, я же вижу, что что-то случилось, а вы мне не желаете говорить. Вот я от вас ничего не скрываю, все на виду. Вам не кажется, что это не совсем честно получается? Я вам и улики предоставляю, и свои рассуждения, а вы? Прилично ли офицеру от коллеги что-то утаивать?

Казалось бы, где господин жандарм, а где честность? Но нет, как раз жандармские офицеры у нас, в основном, самые честные и есть. Их же из гвардейских полков набирают, а то и прямо из училищ. Они за свою честь аж трясутся. Вот я и сделал слегка обиженный вид, намекая — дескать, ну я-то со всею душой, дозволяю ротмистру целого графа и кавалера попросту, по имени и отчеству звать, словно друга.

Сейчас додавлю я жандарма.

— А я-то, Валерий Александрович посчитал, что мы с вами одно дело делаем, и я от вас никаких секретов не имею. Жаль. Неужели не скажете?

— Не могу… Простите, Иван Александрович. И подличать в отношение вас не хочется, и сказать не имею право.

И впрямь, расстраивается человек.

— Валерий Александрович, вы хотя бы мне намекните, — попросил я. Покрутив рукой в воздухе, сделал свой любимый жест «вкручивания лампочки» и предложил: — Что-нибудь… н-ну, или так, или этак. Чтобы и я себя дураком не считал, и чтобы вы своего слова не нарушили.

— Могу лишь сказать, что позавчера меня вызывали к самому… — ответил ротмистр, подняв глаза вверх.

Вот это уже интересней. Кто же у нас такой начальник, чтобы жандармский офицер очи в гору вздел? Понятно, что не государь император и не министр. При всем моем уважении к начальнику жандармского отделения Николаевского вокзала, это не их уровень. Начальник управления? Для ротмистра это начальник, но не такой, чтобы глазки пучить. Так, кажется, я догадываюсь. У министра внутренних дел не один товарищ, а целых два. А вот второй-то, который еще и командует корпусом жандармов, и является для Белова самым страшным зверем.

— Неужели вас вызывали к его высокопревосходительству генерал-лейтенанту Оржевскому? — поинтересовался я. — Вероятно, ваш корпусный начальник приказал, чтобы вы постоянно докладывали ему о деле. Так это ваша прямая обязанность. Все-таки, жандармское управление занимается оперативным расследованием, Петру Васильевичу просто необходимо быть в курсе дел.

А тут еще должна быть и некоторая конкуренция, пусть и внутриведомственная. Корпус жандармов, пусть и считается, что находится в составе департамента полиции, но реально он обладает автономностью. Понятно, что Оржевскому позарез нужно знать все то, что знает и о чем догадывается его коллега Чернавский (это я про отца), но у того имеется «троянский конь» в лице любимого сына.

— Валерий Александрович, вы с чистым сердцем можете отправиться на доклад к командиру корпуса, и доложить, что в результате оперативно-следственных мероприятий обнаружены подозрительные текстовые материалы.