— Я доложу, разумеется, но дело не только в этом, а дело еще и в вас.

Ротмистр встал, сделал несколько шагов по своему кабинету, повернулся ко мне. Кажется, решился.

— Иван Александрович, не взыщите, но у меня приказ. Велено, что ежели я узнаю, что следователь Чернавский в результате расследования отыскал какие-то политические мотивы в убийстве его высокопревосходительства Воронцова-Дашкова, то я обязан вас отстранить от следствия.

Вот те раз. Командир жандармского корпуса белены объелся или похмельем маялся? Отстранить следователя от дела может лишь прокурор. Еще Председатель Окружного суда, Старший председатель судебной палаты, министр юстиции и, само-собой, Его Императорское Величество.

Впрочем, чего это я на генерала-то серчаю? Скорее всего, командир отдельного корпуса жандармов тоже получил приказ от самого государя беречь Чернавского-младшего. Его Величество мог и продублировать указания, данные отцу. Вызвал к себе главного жандарма, да прямо так и сказал — если появится намек на политику, нужно убрать Чернавского. Типа — ослов и ученых в середину каре.

— Отстраняйте, — почти весело разрешил я, потом спросил: — Только, как вы это себе представляете? Вот, чисто технически? Вы мне отдадите приказ самоотстраниться? Так я вам не подчиняюсь. Задержите меня здесь? Так это просто смешно.

— Я знаю, что реально я вас отстранить не могу, — виновато кивнул Белов. — Но мне приказали, а что я могу поделать?

Бедный ротмистр. Как исполнить приказ, ежели такой возможности у него нет?

— Валерий Александрович, для начала не станем пороть горячку, — предложил я. — Я своему начальству о находке пока не докладывал, потому что не успел, к вам поехал, но обещаю, что в самое ближайшее время обо всем доложу.

Соврал, разумеется. Видел сегодня и Бобрищева-Пушкина, и Дыновского, сказал, что побеседовал со вдовой покойного, осмотрел каморку камердинера, но без подробностей. Если бы рассказал начальникам о «Капитале» с поправками, точно, что меня бы прямо сегодня дела лишили. А дело-то интересное, жалко, если отстранят. И, в тоже время, я отцу обещал исполнить приказ государя.

Правильно матушка говорит, что начальник может только такой приказ отдать, который подчиненный в состоянии выполнить.

Как мне самому-то увильнуть? Так, чтобы и расследованием заниматься, и приказ выполнить?

Может, мне дело на титулярного советника Писарева свалить? Доложить прокурору, написать постановление о передаче дела? Клятвенно заверить, что все бумаги я лично коллеге отвезу. Сам Писарев даже и не узнает, что он по раскрытию убийства Воронцова-Дашкова работает, а его подписи мне потом Казначеев раздобудет.

А что, это мысль.

Но мы ее пока в сторонку отложим, не будем торопить события. А Белову я изложу свое видение ситуации.

— Мы пока не можем сказать — имеет ли книга Карла Маркса и записка какое-нибудь отношение к политике. Я выяснил, что камердинер любитель чтения. Он мог попросту найти где-то книгу, засунуть ее в сундук. А на записку просто внимания не обратил. Могло же такое быть? Нужно просто про книгу спросить, вот и все.

Ротмистр Белов кивнул. Судя по прояснившемуся взгляду, решил, что так оно лучше. Есть или нет политика, пока неизвестно, поэтому лучше поспешных выводов не делать, и поэтому дурацких приказов не исполнять.

— Я, кстати, планировал завтра секретаря допросить, а потом и камердинера. Поговорю с ними.

— Думаю, бесполезно, — покачал головой ротмистр. — Я сам допрашивал, поручик Ряшинцев из управления ездил, от корпуса два дознавателя работали, а они на своем стоят и показаний не меняют. Секретарь вообще говорит, что мало что помнит из того вечера. Дескать — пива попил, потом спать лег, заснул мгновенно, словно бы водки выпил, а очнулся от того, что его из вагона вытаскивают.

А ведь до этого таких показаний не было. Мелочь или нет? Врет господин Новиков или на самом деле так было? Кстати, а почему мне протоколы допросов до сих пор не привезли? Я уж не стану скандалить, что жандармы производили допросы без моего ведома, но бумаги они обязаны мне отдать.

Хм… А потому и не отдали, что ничего не добились. Получили бы признательные показания, уже бы шум стоял.

Но про то, что заснул мгновенно возьму себе на заметку. С одной стороны — секретарь человек молодой, сон у него и должен быть крепким, но он почему-то это отметил. Значит, этот факт мы заносим в мой листок «непоняток».

— Да, я же совсем забыл, заговорился с вами, — хлопнул себя по лбу Белов. — Вы же нам поручение давали — пройтись вдоль железной дороги не меньше ста верст, искать либо одежду окровавленную, либо орудие преступления. Три дня искали, ничего не нашли, а нынче вот, пожалуйста. Мне сегодня прислали.

Жандарм полез в стол, вытащил оттуда нож — костяная рукоятка, стальное лезвие. Функциональное назначение определить сложно. Он может и кухонным оказаться, и таким, с которым за грибами ходят. И сделан качественно. Такой не стыдно и на письменный стол положить, чтобы конверты открывать или страницы свежих книг разрезать.

— Неподалеку от станции Чудово отыскался, — пояснил ротмистр. — Обходчик наткнулся, увидел, что прямо в шпале торчит, хотел себе оставить, но узнал, что жандармы железную дорогу прочесывали, улики искали. Вот, он начальнику станции отдал, а тот сюда переслал. Тот это нож, или другой, непонятно, но вдруг он? Я померил — размеры совпадают с теми, что нам доктора в морге называли. Длина три с половиной дюйма, ширина чуть поменьше дюйма.

Видя, как ротмистр лапает возможную улику, захотелось выругаться. Надо было бы осторожненько, аккуратненько взять, упаковать, а потом отправить на Офицерскую улицу, к помощнику начальника Сыскной полиции надворному советнику Виноградову, нашему главному эксперту. Он бы и пальчики снял, сравнил бы с отпечатками подозреваемых. А что теперь?

Обходчик нож в руках подержал, начальник станции, а еще неизвестное количество людей. Так что, теперь, вроде бы, уже и смысла нет.

Нож, если по описанию судить, подходил под потенциальное орудие преступления и по длине, и по ширине клинка. Ржавчины на лезвии нет, стало быть, пролежал под открытым небом недолго. Нож — это хорошо, а если установить, что это и есть орудие убийства, так вообще замечательно. Нет, я процентов на девяносто уверен, что это оно. Не разбрасываются пассажиры поездов ножами, но все равно… Девяносто, это не сто.

Подождите-ка, а что мы теряем, если попытаемся снять отпечатки пальцев с ножа и попытаемся их идентифицировать? В крайнем случае, только время. А время, в нашем деле, всегда теряется.

Отвезу-ка я этот нож на улицу Офицерскую, пусть Виноградов самолично потрудится, или помощника напряжет, канцеляриста Волкова. Вот, пусть отпечатки снимут, смотаются в следственную тюрьму, откатают пальчики у Меркулова и Новикова, сравнят. А ежели выгорит, то я получу хорошее доказательство. Пожалуй, что пора вводить это в доказательную базу.

Не выгорит, так все равно это оружие мне пригодится. В смысле — раскрытию преступления послужит.

Ротмистр Белов с изумлением наблюдал, как я взял листок бумаги и принялся аккуратно упаковывать нож, стараясь не дотрагиваться до него своими руками. Прочитать, что ли ротмистру краткую лекцию об обращении с предметами, изъятыми на месте преступления? Нет, пока смысла нет.

— У вас какая-нибудь бумага на этот нож есть? — спросил я. — Акт изъятия, или рапорт путевого обходчика?

— Да уж какой там рапорт? Обходчик, так тот вообще неграмотным мог быть. Рапорта нет, но имеется сопроводительная записка начальника станции, — ответил Белов, доставая из стола бумагу.

Сопроводительная записка не рапорт, но лучше, чем ничего. Что я стану делать с ножом, происхождение которого неизвестно? А с бумажкой, это другое дело. Из неустановленного ножа он уже превращается в полновесную улику. Проведу потом подробный осмотр, составлю Акт о приобщении к делу. Нет, абсолютно уверен, что и суд, и присяжные будут убеждены, что это орудие преступления.