— Держали полгода, но обвинения не предъявляли? — догадался я.

В принципе, тут прокол в работе жандармов. Уж коли задержали, так предъявляйте обвинение, доводите дело до суда, а не держите барышню в тюрьме. Тут бы и я вмешался, будь сам на месте Перовского. И Льву Николаевичу это в вину нельзя ставить.

— Я ведь, Ваня, ни Оленьке, ни тебе тогда ничего не говорил. Помнишь ведь, как мы с матерью у деда два месяца жили? Ты еще интересовался, с чего вдруг Новгородское губернаторство в Петербург переехало?

— Конечно помню, — подтвердил я. — И дед волновался, и маменька, а ты ничего не говорил, со службы приходил мрачный. Иной раз отшучивался.

— Вот видишь, — обрадовался отец. — В те годы я бы тебе ничего и не сказал, да и ты тогда другим был. Что там студенты в службе-то понимают? А теперь, как-никак, ты следователем трудишься, сам ко всему причастен.

Я глубокомысленно покивал, дескать, прекрасно все помню, а отец, который, вроде бы, и был в курсе, что сын потерял память, но тоже о том частенько забывал. И меня, кстати, это очень устраивало. Главное, что при Леночке такие разговоры не велись, а остальное я как-нибудь да переживу.

И тут отец выдал мне еще одну полезную информацию.

— А Вера, которая записку подруге писала, скорее всего Вера Корнилова. Про эту мало что знаю, но она от туберкулеза умерла давно, под следствие не попала. Я сам-то вспомнил, потому что на квартире у Корниловых Софью и арестовали.

Отец мне сегодня много чего интересного рассказал. Может, пора самому мемуары писать, куда я буду вставлять кусочки чужих воспоминаний?

— Батюшка, а ведь я собирался Сыскную полицию озадачить, чтобы в Полюстрово людей отправили, да всю подноготную Меркулова выяснили, — покачал я головой. — А ты мне все прямо-таки на блюдечке поднес. Впрочем, — призадумался я на секунду, — агентов мне все равно туда посылать придется. Пусть выяснят, на чьих дачах трудился Меркулов.

— И что агенты тебе там нароют? — скептически усмехнулся отец. — Времени-то уже прошло уйма, кто там что вспомнит? И агенты, скорее всего, до тамошнего урядника дойдут, расспросят, а что тот им скажет?

— А что я теряю? — пожал я плечами. — Пусть поспрашивают, тем более, что там еще какие-нибудь родственники Меркуловых могли остаться. Да, еще я пошлю кого-нибудь брата камердинера поискать, если он жив еще. Да, — спохватился я. — Ты перед государем меня прикроешь?

— Ладно, господин надворный советник, ты меня убедил, — кивнул-таки Чернавский-старший. — Если понадобится, перед государем за тебя словечко замолвлю. Будем считать, что даже намека на политику нет, сплошная уголовщина.

— Вот и спасибо, — вымолвил я, словно бы переведя дух.

Понимаю, что поначалу и государь, и отец слегка психанули, решили «лучшего» следователя империи от беды упрятать, но успокоились, и все теперь войдет на круги своя.

— Ты, Ваня, подожди меня благодарить, — хитренько посмотрел на меня товарищ министра. — Ты скажи, отчего это мой родной сын, и моя невестка, своего отца и свекра обижаете?

— В смысле, мы тебя обижаем? — не понял я.

Уж я столько полезного для внутренних дел проделал (опять тавтология), что другим и не снилось. Про дактилоскопию и идею музея истории МВД молчу, а то, что я работу Сыскной полиции часто исполняю, это не в счет?

— Так в том смысле, — передразнил меня отец, — что концерты свои вы и армейцам устраиваете, и морякам, а министерство внутренних дел для вас чужое? Путилин с Виноградовым тебе дифирамбы поют, а ты? Вон, даже в гимназии выступал. Мне уже от сослуживцев стыдно.

Про моряков, тут отец прав, было такое. Но там Леночка все решила, ей захотелось Кронштадт посмотреть, а я тут вообще не при чем. А вот с гимназией все случайно получилось, не планировал. А армейцы когда? В доме деда я давал концерт не военным, а родственникам и сослуживцам старого генерала, а не военным чинам.

— Н-ну, так и нечестно, — попытался я «включить» не то Аньку, не то обиженного гимназиста, но с батюшкой такой номер не прошел.

— Нет уж, дорогой сын. Хочешь от меня услуги, изволь ответную оказать, как полагается порядочным людям, — усмехнулся Чернавский-старший.

— Так мы в Медицинском училище концерт давали, а оно в твоем ведомстве, — попытался я выкрутиться, но вспомнил, что медички до сих пор обитают в здании, принадлежавшей Военно-медицинской академии, значит, формально концерт был все-таки для армейцев. Пожалуй, спорить не было смысла, проще согласиться.

— Если Леночка возражать не станет, концерт вам будет.

Мы с отцом разошлись, когда на часах уже было почти два часа ночи. Укладываясь рядом со спящей Леной, подумал — а ведь батюшка-то у меня тоже жук. В сущности, прикрывать меня перед императором и не надо, потому что приказа я не нарушил, а вот обещание устроить концерт в МВД, он с меня вытребовал.

Ладно, мы с Леночкой все споем. И «Нашу службу, которая опасна, и трудна» и прочие. Еще можно барышень из гимназии мадам Бернс позвать, исполнят «Прекрасное далеко». Полинку в солистки определим, у нее получится.

Может, спеть господам полицейским «Мурку»? Поменять там кое-какие детали, так им и понравится.

[1] Лев Николаевич Перовский был уволен с должности после покушения Дмитрия Каракозова в 1866 году.

В моей прошлобудущей реальности задержанному и помещенному в СИЗО полагается предъявить обвинение в течение десяти суток с момента задержания. В тутошней практике такого нет, хотя прокурор ограничивает время задержания по подозрению в два месяца.

Сроки у меня пока не горят, прошло всего три недели с момента задержания, но я решил, что пора. Все, что мне следовало получить для изобличения убийцы, я наконец получил. С отпечатками пальцев, увы, не срослось, зато ножичек опознали.

И вот, в допросной камере Следственной тюрьмы я наконец-то встретился с камердинером покойного министра. Вернее — с бывшим камердинером, учитывая, что хозяина-то в живых уже нет.

Меркулов — весьма дородный дядька, с лысиной, и в сюртуке, из-под которого торчит нательная рубаха. Мысленно отметил, что рубаха у него свежая. Странно. Неужели есть сердобольные лица, которые носят задержанному передачи? Что это за добрый самаритянин? Может, старший брат или неизвестная барышня, о которой мне говорила дочь погибшего министра?

Как полагается, я представился, разложил свои бумаги и письменные принадлежности на столе, и сообщил:

— Семен Никифорович, я предъявляю вам обвинение в убийства Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова.

В суде вначале называют пункт и номер статьи, а уже потом содержание, но мне можно и проще.

Придвинув к подозреваемому лист бумаги, исписанный аккуратным почерком канцеляриста с моего черновика, присовокупил:

— Учитывая, что вы совершили преступление в отношение лица, у которого находились в услужении, ваше деяние будет квалифицироваться по части первой статьи 1451 Уложения о наказаниях. То есть, умышленное убийство с отягчающими обстоятельствами.

— Я, господин следователь, уже раз пять, если не больше, говорил, что я не в чем не виновен, — ответил камердинер, стараясь, чтобы его слова звучали с достоинством.

— Читал, — кивнул я, похлопав по толстой папке, в которой у меня лежат материалы дела. — Сразу скажу — на суде вашим словам не поверят, тем более, что судьи в людях прекрасно разбираются, а еще разбираются в том, что если подозреваемый упоминает множестве мелких деталей, о которых его не спрашивают, это точно — полная ложь.

— Каких-таких деталях? — не понял камердинер.

Я посмотрел на задержанного, загадочно улыбнулся:

— Ну, например, на допросах вы долго рассказывали, как бегали по Москве в поисках пилюль от несварения желудка для господина Воронцова-Дашкова, но почему-то напрочь забыли, что в аптеке около Николаевского вокзала вы еще и морфий купили.