Не зря я озадачил своего коллегу из жандармерии. Белов отправил своего человека в Москву, а в аптеке Бахаревых, возле Николаевского вокзала, продавец вспомнил, что какой-то приезжий человек, по описаниям подходящий под камердинера, брал у него активированный уголь, а заодно и про морфий вспомнил. Возможно, если бы Меркулов купил только наркоту, так аптекарь и не запомнил бы — его-то часто берут, а вот то, что человек искал черненький порошок, который на Москве еще редкость, не забыл.

— И что? Купил я морфий, ну и купил. Запамятовал, вот и все. Его сиятельство морфием от желудочных болезней пользовался, он приказал.

Хороший ответ. Почти правдоподобный. Запамятовал, видите ли. Но мне зарубка на будущее — уточнить у лечащего врача Воронцова-Дашкова, рекомендовал ли тот своему пациенту морфий?

— А почему остатки морфия нашли в бутылке из-под пива, которое коллежский секретарь Новиков пил? — поинтересовался я. Пожав плечами, сделал удивленный вид: — Что же вы так? Орудие убийства выбросить догадались, а бутылки оставили. Странно.

Я сомневался — сможет ли лаборатория при Военно-медицинской академии отыскать следы морфия в пиве. Без проблем отыскали.

— А что бутылки? Бутылки, господин следователь, денег стоят. Бутылки, которые в вагоне остаются, я всегда самолично сдавать ношу. А кто туда морфий добавлял, я не знаю. Может, морфий в пивнушке всыпали, или прямо на пивоварне? И про орудие убийства мне неизвестно. Что за орудие-то?

Нет, смешной человек. А еще жадный. Вон, «выехало» у него мелконькое, меркантильненькое про то, что бутылки нужно сдавать, и денежку за них получить.

— Семен Никифорович, неужели вы и на самом деле считаете, что вам удастся отвертеться? — поинтересовался я. — Ведь глупо же упираться.

— А я не упираюсь, — посмотрел на меня Меркулов. — Я только правду говорю. Вины моей ни капельки нет, не капелиночки. Я спал, когда господин министр помер. А уж отчего он помер — вам лучше знать, а мы люди маленькие.

А взгляд-то у задержанного наглый. Неужели думает, что коли уйдет в отказ, так избежит наказания? Были у меня субъекты, не желающие колоться, но у них опыт имелся, а этот? Любопытный субъект. Такое впечатление, что он не в хозяйском доме, в комнатах для прислуги жил, а обитал на воровской малине, или на конспиративных квартирах народовольцев.

— Значит, настаиваете на своей невиновности? — поинтересовался я.

— Именно так.

— Так без проблем, — хмыкнул я. Взяв ручку, протянул ее Меркулову, придвинул чернильницу:

— Напишите внизу, что с предъявленным обвинением вы не согласны, виновным себя не считаете. И подпись поставьте.

Семен Меркулов старательно вывел нужные фразы, поставил подпись.

— Вот и ладно, — выдохнул дядька. Спросил: — И все?

Отчего же все? Мы еще только начали. Для суда у меня достаточно доказательств, полная картина воссоздана, но мне нужно, чтобы он сам обо всем рассказал. А самое главное — почему он хозяина-то зарезал? В чем причина? Ведь как-то дожил в той реальности Воронцов-Дашков до двадцатого века. И камердинер Меркулов наверняка при нем был. Почему в моем прошлобудущем министра не зарезал?

— А вы хороший слуга? — неожиданно спросил я. — Ваша работа вам доставляла удовлетворение?

— Я не слуга, — обиделся Меркулов. — Лакеем отродясь не был, а то, что в камердинерах служил, так это тоже труд. Любой труд почетен, если человек трудящийся.

Интересная позиция. Лакеем не был, камердинером трудился. Ишь ты, трудящийся человек.

Хм… Трудящийся человек?

— Вы, значит, причисляете себя к пролетариям? — поинтересовался я.

— А кем же еще? — приосанился Меркулов. — Пролетарий, как известно, человек, у которого нет ничего, кроме своих рабочих рук. А я наемный работник, лишенный средств производства, поэтому продаю свою собственную рабочую силу.

А я-то рассчитывал, что камердинер спросит — а что за зверь такой, пролетарий? А он знает. Любопытно. Моя приятельница Стешка себя к интеллигенции причисляет, но тоже, могла бы и пролетарочкой стать. Нет, пролетаркой бы Стешка считалась, если бы у нее хозяин имелся, или мадам. А она «вольный стрелок».

— А где ваша прибавочная стоимость? В чем она выражается? — задал я резонный вопрос.

— Какая стоимость? — не понял экс-камердинер. — Что за стоимость такая?

— Так это та стоимость, которая создается в процессе труда, — любезно пояснил я. — Коль скоро вы пролетарий, вас эксплуатируют. Если говорить конкретно, ваш эксплуататор — граф Воронцов, которому вы продаете свой труд. Вернее — свою рабочую силу. Так?

— Так, — растерянно ответил Меркулов.

Что, зараза такая, не ожидал, что твой следователь марксистскую теорию знает? Жаль только, что не на том уровне, на котором мой отец (из прошлой реальности) ее знал. Так отец, в свое время, и Историю КПСС изучал, и труды Маркса-Энгельса конспектировал. А я-то помню только на уровне уроков обществознания, когда разбирал с учениками социологические и экономические теории. Но того, что знаю, для беседы достаточно.

— Значит, вы создаете стоимость, которая превышает ваши затраты? Хозяин вам и крышу над головой предоставлял, и жалованье платил, и кормили вас бесплатно. А вы, значит, создавали стоимость, которая превышала вашу рабочую силу. Правильно?

— Ну да, я про то самое и говорю, — ответил камердинер с еще более растерянным видом.

Ну вот, а я-то решил, что Меркулов «Принципы коммунизма» прочел или хотя бы «Манифест коммунистической партии». А он, судя по всему, некоторые идеи от кого-то услышал, запомнил, но не более того. Но лезть сейчас в дебри марксизма я не стану, не то сам запутаюсь, а справочников под рукой нет.

Значит, обойдусь без справочников, потому что кое-что я все-таки помню.

— Значит, я смело могу записать в протокол, что Семен Никифорович Меркулов является пролетарием? Или, как лучше — считает себя пролетариатом?

— Да как хотите, так и пишите. Можно попросту — пролетарий, — разрешил-таки Меркулов.

— Но если верить Карлу Марксу, то пролетарий — это могильщик капитализма. В данном случае я могу трактовать ваши слова как признание в убийстве.

— Так это вы как хотите, так и трактуйте, — пожал плечами Меркулов.

Нет, крепкий мне орешек попался. Ничем его не проймешь. А зайду-ка я с другого бока.

— Семен Никифорович, а вы в каких отношениях были с госпожой Перовской?

— С какой Перовской? — насторожился Меркулов.

— С Софьей Львовной Перовской, казненной за участие в цареубийстве. Или вы скажете, что книгу Маркса с поправками и пометками на дороге нашли? И записку от Веры Ковалевой отыскали на подоконнике? Семен Никифорович, у меня свидетели есть, которые знают, что вы с Перовской знакомы (соврал, свидетелей пока нет, но думаю, что будут). А теперь сами подумайте: знакомство с цареубийцей, запрещенная книга в сундуке. А потом, все до кучи — морфий, секретарь, который с утра ничего не соображал, нож, который у графа на столе лежал. Кстати, тот факт, что вы его выбросили — избавились от улики, в доказательство вашей вины пойдем. От вас даже признательных показаний не нужно, все и так ясно.

Подозреваемый вначале уставился мне в глаза, потом отвел взгляд.

— Семен Никифорович, так вы когда с Перовской-то познакомились? Расскажите уж, не томите. Помру от любопытства. К тому, это вас ни к чему не обязывает. Подумаешь, были вы некогда знакомы с будущей террористкой, и что? Воспоминания, это не признание в убийстве.

Меркулов посмотрел на меня, посопел, потом сказал:

— Я в доме господина Аренда паровую машину ставил, чтобы горячая вода по трубам из котла шла, и дом весь обогревала.

— Вот это да, — изумился я. — И как, получилось у вас паровое отопление провести?

Экс-камердинер с изумлением уставился на меня.

— Так, господин следователь, вам про знакомство с Софьей Львовной рассказывать, или про отопление?

Е-моё. А я и сам не знаю, что для меня интересней. С Перовской-то и так все ясно, и про убийство Воронцова-Дашкова он все равно мне расскажет, но про паровое отопление в нынешнем столетии я не слышал. А вдруг узнаю что-то полезное?