— Вот это и хорошо, что Степан Осипович поблажек никому не дает. И не нужно Николаю поблажек. Иначе, пойдет он на «Рынде», а там всякие графы с князьями. А моему брату нужно, чтобы он в настоящем плавание был, а не возле аристократов отирался.

Кажется, авторитет графини Чернавской-младшей в глазах контр-адмирала вырос до небес. А если совсем честно, так и в моих. Впрочем, я и так свою жену уважаю, куда уж больше?

— И как наставник для Николая капитан первого ранга Макаров пятерых офицеров стоит, — дополнил я. — Значит, нужно либо письмо написать, а лучше самим в Кронштадт съездить, со Степаном Осиповичем поговорить.

— А я Капитолину Николаевну попрошу словечко перед мужем замолвить, — улыбнулась Лена.

Ну, если жена капитана словечко замолвить, так мне лучше вообще не встревать. Но будет повод с Макаровым поговорить, он человек интересный.

— Нужно спросить самого кадета, — решил адмирал. Открыв дверь кабинета, бросил в приемную: — Кадет Бравлин, вернитесь.

Ишь, кадетом назвал.

Когда Николай строевым шагом вошел в кабинет, Арсеньев сказал:

— Кадет Бравлин, я сделал вашим старшим родственникам предложение, касающееся вашей дальнейшей судьбы. Но вы должны сами совершить выбор. Елена Георгиевна, прошу вас…

— Николай, ты согласен отправиться в кругосветное плавание на три года? — спросила Лена.

Николай поначалу вытаращил глаза, а потом отозвался:

— Лена, я о таком плавание только мечтал. Если в кругосветку пойду, стану считать, что свою жизнь прожил не зря!

Ишь, в пятнадцать-то лет о прожитой жизни думать? Впрочем, нужно когда-то начинать.

Три года в плавании, разумеется, это долго. Но шурин сам выбрал свой путь, где большую часть жизни придется проводить на воде. К тому же, плавание — спасение от позорного отчисления. А там, глядишь, он и за ум возьмется.

— Дмитрий Сергеевич, а как это будет выглядеть… — замялся я, подбирая подходящий термин, — с технической точки зрения? Николай является кадетом Морского училища. Понимаю, напишет рапорт об отчислении из училища, попросится в плавание. Вы подпишете. Но в качестве кого он в плавание пойдет? Офицерских погон у него нет, а в матросы, в вольноопределяющиеся, по возрасту не подойдет.

— Кадет Бравлин может стать юнгой, — хмыкнул контр-адмирал.

— На военных судах имеются юнги? — удивился я.

Мне казалось, что они канули в Лету со времен парусного флота. У меня юнга ассоциировался либо с помощником кока (кухонного рабочего, как бы сейчас сказали), либо с «пороховой обезьяной» — мальчишкой, который вытаскивает из порохового погреба в трюме заряды с порохом, подносит их канониру. В трюме, понятное дело, тесно, там мальчишка справится лучше, нежели взрослый. А у нас-то они зачем?

Оказывается, юнги никуда не делись.

— В Севастополе имеется школа юнгов, — пояснил контр-адмирал, удивив меня словом юнгов, хотя я был уверен, что правильно говорить юнг. — Правда, туда берут молодых людей постарше, нежели ваш шурин, лет с шестнадцати, а то и с восемнадцати, учат полтора года, а потом флот получает готового специалиста — сигнальщика, рулевого. Даже артиллеристов готовят и минеров. Из бывших юнгов самые толковые унтера получаются.

Вот оно как. Не знал. А ведь дело-то хорошее. В Морское училище берут только детишек высокопородных семейств… э… хотел сказать, высокородных, из дворян, а в школы юнг… ладно, юнгов, можно набирать из простонародья. А почему школа юнгов только в Севастополе? Можно и у нас открыть, в Кронштадте. В Санкт-Петербурге молодежи немало, а пропустить сотню, а то и больше людей через такие школы, так мы получим специалистов, позарез нужных и на флоте, а потом и в промышленности.

А если школу юнгов в Череповце обустроить[1]? Нет, пусть там Технический университет открывают, не стану перетягивать одеяло. А, у нас ведь еще Архангельск имеется. Если осваивать Северный морской путь, квалифицированные люди понадобятся и на военном флоте, и на торговом.

— Но у Николая никакой специальности нет. Получается, он отправится в плавание в качестве вестового?

Лена посмотрела на меня с удивлением, а контр-адмирал с некоторым уважением. Правильно, далеко не все «сухопутчики», не говоря уже о штатских, вроде меня, знают, что на кораблях вестовыми именуют денщиков, приставленных к господам офицерам. Так и я бы не знал, если бы не читал когда-то книгу Новикова-Прибоя, повествующую о вестовом, дослужившимся до капитана первого ранга. Правда, «каперангом» тот стал уже на советском флоте.

— Вестовые на судах тоже нужны, — невозмутимо отвечал Арсеньев. — Не станут же господа офицеры сами себе башмаки чистить и белье стирать.

— Николай, пойдешь вестовым? — спросил я, с интересом посмотрев на Николая.

— Вестовым? — в тихом ужасе переспросил шурин.

Я Колю понимаю. Дворянская кровь, предок герой войны 1812 года, отец статский советник (тестюшка мой вот-вот получит чин гражданского генерала, но про то его детям не полагается знать), сестрица графиня, погоны с золотым галуном, перспективы, а тут тебе в прислуги предлагают пойти. Я бы отказался, но Николай, к моему изумлению, сказал:

— Если в кругосветное плавание, даже на вестового согласен. Я готов гальюн драить, картошку чистить.

Ох, не знаю. Допустим, драить гальюн и картошку чистить самому доводилось, а вот оказаться в прислуге не хотел бы. Но мечта, она штука такая, ради нее на все пойдешь.

Похоже, на контр-адмирала заявление кадета впечатление произвело.

— Главное, кадета Бравлина в команду определить, а там капитан решит, где его правильно использовать. Возможно, что Макаров его в писари назначит, если почерк красивый, или в сигнальщики. Сигнальщиком, господин кадет, вы служить сможете.

[1] В Череповце школа юнг существовала во время Великой Отечественной войны. Выпускников отправляли служить на Северный флот.

— Иван Александрович, вы присутствовали на похоронах моего мужа? — спросила графиня Воронцова-Дашкова, урожденная Шувалова.

— Присутствовал, — кивнул я.

Графиня Воронцова-Дашкова взяла меня за запястье и крепко пожала.

— Спасибо.

Не знаю, она меня поблагодарила из вежливости, или ей на самом деле это важно?

И да, я почти не погрешил против истины. Присутствовал, только не на всей церемонии, а лишь на погребении, и комок земли в открытую могилу не пошел бросать, а стоял вдали, чтобы не смешиваться с толпой и чтобы случайно не затоптали.

Похороны графа Воронцова-Дашкова, министра, генерала и кавалера проходили пышно. Вначале говорили, что сановника похоронят где-то в Тамбовской губернии, в родовом имении, но государь император решил, что его друг заслуживает Лазаревского кладбища.

На территорию Александро-Невской лавры просто так не пройти. Кругом зеваки, для которых похороны бесплатное развлечение, полицейский кордон, запускавший кареты по специальным пропускам, которые выдавала Экспедиция церемониальных дел того же министерства Императорского двора и уделов. Следователя Чернавского, в отличие от его деда и родителей, никто в список лиц, которым положены пропуска, не включал, не по чину, но наглая морда и уверенный вид свое дело делают.

— Па-а-звольте, — важно протянул я, раздвигая зевак, а потом кивая городовым с таким видом, словно только меня и ждут.

А парни в полицейских мундирах, вместо того, чтобы дать отворот-поворот настырному надворному советнику, еще и козырнули. Подозреваю, что питерские городовые, равно как некогда череповецкие, меня в физиономию знают. Считают, коли следователь пришел, значит, ему положено.

И чего я туда пошел? Подозреваю, что из-за своего любимого британского сериала, в котором инспектор Барнаби, вместе с сержантам, присутствуют на похоронах, посматривая — не выдаст ли себя убийца?