Возможно, пошел на кладбище от беспомощности. Время идет, а расследование почти не сдвинулось с места. Улик, которые можно предъявить подозреваемым, у меня нет, а идти допрашивать камердинера и секретаря без «козырей», так и смысла нет.

Сидел, смотрел план оперативно-следственных мероприятий, и думал — с какого боку зайти? Визит к вдове лучше отложить на потом, на после похорон, семью задержанного секретаря жандармы навестили и без меня, а у камердинера вообще семьи не было, жил в доме хозяина. Разумеется, и туда схожу, и с этими встречусь, но не сразу, не за один день.

Так что, поприсутствую на похоронах, посмотрю, авось да какая-нибудь умная мысль приедет. А если будет много народа, а с мыслями туго, то вместо Лазаревского кладбища поверну направо, в Пантеон мастеров искусств. Нет, в Некрополь. Или, как он у нас именуется? Я слышал два названия — Новое Лазаревское и Тихвинское.

Гляну, как выглядит Некрополь, пока здесь нет могил тех людей, которые еще живы, а с некоторыми, вроде Бородина, я даже и знаком. А из тех, кто уже ушел, на чьи могилы можно посмотреть? Помню только надгробие Карамзина, да могилу Федора Михайловича, а где-то, недалеко от них могила Серова. Не Валентина, а его отца.

И что… Ну, сходил, потолкался, ничего подозрительного не заметил, а если бы и заметил, так все равно бы не понял — что именно должно вызывать подозрение?

Кое-кого из знакомых издалека увидел, включая родителей, а еще капитул ордена святой Ксении, едва ли не в полном составе, признаваться никому не стал, потом едва не нарвался на собственного деда, который, как я слышал, грозился внуку голову оторвать. Ну, виноват, помню, что обещался, так некогда же. Генерал, конечно же, простит внука, но голову оторвет.

Зачем я на кладбище ходил, так и не понял. Разве что узрел, что похоронили графа Воронцова-Дашкова недалеко от Ивана Абрамовича Ганнибала, но это мог бы из газет узнать. Впрочем, в утешение вспомню, что и визиты моих любимых детективов на кладбища тоже ни к чему нужному не приводили. Возможно, сценаристу нужно было какое-то количество экранных минут занять.

И вот, сижу в шикарном особняке на Английской набережной, в гостиной, уставленной модной мебелью эпохи которого-то Людовика, напротив женщины в траурном платье. А зеркала, кстати, здесь завешены, а я-то думал, что это провинциальная традиция.

Повод для визита придумал заранее — вернуть семье покойного ордена, снятые с его мундира. Разумеется, у Воронцова-Дашкова сменные награды имелись, их в гроб положили, а эти я лично отмыл с душистым мылом, упаковал. Разумеется, можно и без повода приехать, по долгу службы, но с поводом лучше.

С некоторых пор научился понимать — напускное у человека горе, или нет. Глаза, как говорил мой знакомый художник, это зеркало. И души, и настроения. Впрочем, могу и ошибаться, но глядя на Воронцову-Дашкову, старавшуюся держать себя в руках, осознавал, что ее горе неподдельно.

Графиня потеряла любимого человека. То, что супруги любили друг друга, не сомневаюсь. Все-таки, родили восемь детей, это уже говорит о многом.

Елизавета Андреевна уже пережила в этом году одну утрату — брата Павла, умершего в Париже от болезни сердца, а теперь еще и мужа схоронила.

— Елизавета Андреевна, если вам сегодня тяжело отвечать на вопросы, вы только скажите, и мы с вами встретимся в какой-нибудь другой день, — предложил я.

— Нет, давайте сегодня, тем более, что я сама назначила время. Будет неудобно, что я отвлекла вас от других дел.

Я уже собрался изложить некоторые вопросы, которые обязан был задать — о врагах, о каких-нибудь угрозах, и о причем, от которых, как правило, бывает мало толка, но от двери донеслось:

— Матушка, ты не одна?

На пороге стоял молодой человек в юнкерском мундире и барышня в платье гимназистки.

— Дети, позвольте представить — повела взгляд в мою сторону графиня, — Граф Иван Александрович Чернавский, судебный следователь. Он у нас по служебной надобности, а по какой — сами знаете. А это мой старший сын Иван, и дочь Александра.

Мне пришлось встать и обозначить поклон. Здороваться за руку с юношей в данном случае не было надобности, и ручки маленьким барышня целовать тоже не полагается. А Александра — миленькая, и очень серьезная барышня, показалась знакомой.

— Иван, Сашенька, давайте мы отложим наш разговор на потом, — попросила графиня. — Наверное, Ивану Александровичу лучше поговорить с каждым из нас отдельно.

Молодец, госпожа Воронцова-Дашкова. Другая бы, на ее месте, ахала, да разводила руками — дескать, о чем я могу вам поведать? А здесь совершенно правильный подход. Но мне совершенно необязательно допрашивать каждого из членов семьи, я могу и со всеми сразу поговорить. Персонально можно потом.

— Елизавета Андреевна, если ваши дети желают присутствовать, у меня возражений нет. Напротив, не исключено, что общими усилиями мы с вами что-то и придумаем.

Графиня Воронцова-Дашкова кивнула детям на стулья, и те чинно уселись, поглядывая то на меня, то на мать.

Иной раз знаешь, о чем станешь говорить, что спрашивать, но как же сложно бывает просто начать разговор. Так с барышни и начну. Как мне к ней обращаться?

— Простите, Александра… Илларионовна, а мы с вами не могли где-то встречаться?

— Могли, — кивнула Воронцова-Дашкова-младшая. — И мы с вами уже встречались. Вы приходили в нашу гимназию, и пели вместе с Полиной Онцифировой, вашей крестовой сестрой.

Точно. Это же она — маленькая серьезная барышня, передавшая мне гитару. Так и хотелось узнать — а понравился ли концерт, но сейчас не время и не место. А эта барышня, значит, из рода Воронцовых-Дашковых? Хорошая компания у Полинки. Дочки вельмож, папиросных магнатов. Впрочем, а кто еще должен учиться в гимназии, где за обучение берут в десять раз больше, нежели в Мариинской?

Так, а что это я достоинство сестренки умаляю? Это одноклассницам честь, что учатся вместе с сестрой героя. Героя анекдотов, блин. А сестричка моя, между прочем, превосходно рисует и рассказы помогает писать.

Я улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка была сдержанной и приличествующей дому, в котором еще не прошло и сорока дней после смерти хозяина.

— Я тоже когда-то заканчивала гимназию мадам Бернс, — сообщила хозяйка. — Правда, немного позже, нежели ваша матушка, но я знаю вашу семейную историю. Помнится, мы очень завидовали Ольге Веригиной. Так романтично!

Теперь уже и графиня позволила себе улыбнуться, пусть ее улыбка и получилась слегка вымученной. Понятно, что Елизавета Шувалова позже гимназию закончила, нежели мадмуазель Веригина, потому что графине Воронцовой-Дашковой сорок лет, а графине Чернавской-старшей сорок пять.

Господи, до чего же мои здешние родители молодые!

У нас появилась точка соприкосновения — гимназия мадам Бернс. Значит, я уже не буду восприниматься как совершенно чужой человек, это и хорошо.

Вообще-то, первый вопрос, который задается в подобных случаях — о врагах и недоброжелателях. Но явных врагов у министра быть не должно — уж слишком он крупная фигура, чтобы враги себя на обозрение выставили, а тайные, тем более бы себя не выдали.

— Я веду дело по факту убийства Иллариона Ивановича, поэтому мне важно знать не только официальные сведения, но и такие, о которых могут знать только члены семьи. Иной раз бывает достаточно какой-то фразы, намека.

— Простите, а какой в этом смысл? — удивилась вдова, а ее сын, ломким баском поддержал мать:

— Нам сказали, что убийцы батюшки уже изобличены и задержаны.

Наверное, следует говорить в иной последовательности — задержаны и изобличены. Поправлять не стану.

— Увы, все не так просто, — заметил я — Скажу вам совершенно откровенно, что пока у меня нет ни одного веского аргумента в пользу того, что камердинер Иллариона Ивановича или его личный секретарь причастны к убийству, я им даже обвинение не могу предъявить, потому что и косвенных доказательств нет.