— Подождите, господин следователь, — слегка растерянно сказал юнкер Воронцов-Дашков, — но это же очевидно, что батюшку убил либо дядька Семен, либо господин Новиков. Кроме них некому.

— С точки зрения здравого смысла, да, очевидно, — согласился я с утверждением, но уточнил: — А вот с точки зрения закона, вины за ними никакой нет. То, что они ехали в соседнем вагоне со своим сюзереном, двери были не заперты, ничего не доказывает и не делает их убийцами. Нет ни свидетелей, которые что-то видели, нет орудия преступления, а если и остались какие-то улики, то их уничтожил пожар. Единственная надежда, что кто-то из них сам сознается в содеянном, но оба все отрицают.

— Так надо их… — начал давать инструкцию юнкер, присовокупив к этому удар кулака по своей собственной ладони, но на него сразу же устремились возмущенные взгляды и матери, и сестры.

— Нет, Иван Илларионович, — покачал я головой. — Жесткие меры, при проведения допроса, ничего не дадут. Тем более, что они строжайше запрещены законом. А самое главное, что всегда следует учитывать, что при расследовании может возникнуть какая-то не просчитанная ситуация, а реальным убийцей может оказаться совсем иное лицо. Да-да, шанс очень мал, но он все-таки есть. В моей практике нечто подобное уже было.

Ну да, было. В уездном городе Кириллове, где отставной любовник прикончил и соперника, и свою женщину, а тамошний урядник решил назначить виноватым убитого. Но про свой провинциальный опыт в особняке на Английской набережной говорить не стоит.

Теоретически, и камердинера и секретаря можно подвергнуть непрерывному допросу (жандармы умеют), нервы у них не выдержат, во всем признаются. Но это не мой метод.

— Моя задача, как следователя, подобрать ключик, который откроет ящик истины. Нужна какая-то зацепка, благодаря которой я сумею воздействовать на подследственного. К чему следует апеллировать? К чести, совести? Мне важно отыскать какую-то мелочь, кончик какой-то ниточки, чтобы размотать весь клубок.

Чтобы отыскать и изобличить убийцу, нужно изучить еще и саму жертву. Опять-таки, для убийства важен мотив. Как в английском праве — имелся мотив, имелась возможность, значит виновен, а слова подозреваемого уже ничего не стоят. Дайте мне хотя бы намек на мотив!

— Скажите, Илларион Иванович доверял своему камердинеру? — спросил я, потом уточнил: — Господин министр не собирался его уволить?

Мать и дети переглянулись. Графиня пожала плечами:

— Насколько я знаю, не собирался. Мы вообще никогда не заводили разговор о камердинере. И, вообще… В комнатах он появлялся редко, жил у себя, во флигеле. Мужу на службе он был не нужен, там у него и секретари и канцеляристы, а здесь ему мундиры чистили горничные, они же и горячую воду для бритья подавали, и ванну набирали. И одевался мой супруг без посторонней помощи. Семен у нас на особом положении был, он Иллариона Ивановича только в поездках сопровождал.

— Знакомо, — кивнул я. — Мы тоже почти не видим отцовского камердинера, а если он нужен, приходится ловить. И приказы не слишком охотно выполняет. Дескать — он слуга хозяина.

Вот, пожаловался я на старика. Но ничего страшного, для поддержания разговора. Вишь, какие у нас проблемы — камердинеры выеживаются, жемчуг мелкий.

— Это точно, — поддержал меня юный граф Воронцов-Дашков. — Я как-то Семена за папиросами посылал, так не пошел. Говорит — барин не приказывали.

Вообще-то, мальчишка мог бы и сам за папиросами сбегать, а не пожилого человека гонять. Вон, я Степана за папиросами не посылаю.

— Иван, а ты разве куришь? — возмутилась Елизавета Андреевна, а ее сын не смутился. Все-таки, парень уже взрослый, да и отношение к курению в этой реальности иное, чем в моей. Да и в моей… Знаю, что старшеклассникам, иной раз, сами родители сигареты покупают.

Но пусть мать и сын отношения к вредным привычкам без меня выясняют.

— То есть, каких-то обид на своего хозяина у камердинера не было? — резюмировал я. — А если и были, то вам они неизвестны?

— Совершенно верно, — кивнула хозяйка.

Я тоже кивнул и задал очередной вопрос:

— Частенько у генералов — действующих ли, отставных, в качестве камердинера выступают бывшие денщики. У моей тетушки-генеральши в Москве почти вся прислуга, включая дворников, сторожей состоит из бывших подчиненных ее мужа.

У генерала Веригина тоже прислуга из отставников, правда, денщик уже умер от старости.

— У Иллариона Ивановича так же все было, — сообщила вдова. — У него поначалу Василий служил в денщиках. Мы, когда поженились, он уже в денщиках состоял. И служил долго. Наверное, даже дети его помнят.

— Я помню, — кивнул юнкер. — Дядька Василий отставным подпрапорщиком был, он вместе с батюшкой еще на Кавказе служил, потом в Крыму.

— И я его помню, — вступила в разговор Александра Илларионовна. — У него еще дочка была, моя ровесница. Или постарше.

— У Василия была дочка? — удивилась Елизавета Андреевна. — Саша, а тебе это откуда известно?

— Он с ней вместе к дяде Семену приходил, в Парголово, когда мы гостили у дяди Павла… у покойного дяди. Приходил, но в дом зайти побоялся, — ответила барышня. — Но это давно было, только и помню, что я ее конфеткой угостила, а потом меня бонна позвала.

— А я и не знала, что у Василия дочка есть, — удивилась графиня. — Маркелов, он ведь и женат не был. Саша, а ты уверена?

— Нет, маменька, не уверена, — покачала головой гимназистка. — Просто с ним девочка была, я и подумала, что это дочь.

В принципе, тот факт, что бывший денщик не был женат, не может отменить существование ребенка. С другой стороны — мало ли какая девочка могла прийти вместе с Василием? Допустим, дочь другого смотрителя. Так, а о каком Маркелове зашла речь? Это же фамилия камердинера.

— Василий Маркелов и камердинер Маркелов родственники? — предположил я.

— Братья родные, — подтвердила Елизавета Андреевна. — Василий постарше — не то лет на пять, не то больше, он Иллариона Ивановича попросил младшего брата на службу взять. И тоже, давненько это было — не то десять, не то лет восемь назад. Семен поначалу в простых лакеях служил, а когда Василия рассчитали, муж его в камердинеры взял. Там ведь ничего сложного нет, да и работать редко приходится.

— А за что Василия рассчитали? — полюбопытствовал я.

Графиня и ее дети переглянулись, смутились.

— Украл что-то из дома? — предположил я, потом догадался: — Пить начал?

— Совершенно верно, — грустно улыбнулась графиня. — Василий, вместе с супругом… покойным, в Болгарии был, в Ращукском отряде. Ну, про отряд вы от деда знаете.

От деда я про отряд ничего не знал, не рассказывал генерал Веригин про свои подвиги, да и про то, что Воронцов-Дашков тоже в Ращукском отряде служил, первый раз слышу. Впрочем, ежели Илларион Иванович до своей министерской карьеры был генералом, то «горячих точек» не миновал.

Но перед ликом вдовы я сделал всезнающий вид — дескать, конечно же знаю, как без этого?

— Василия в Болгарии в какой-то стычке в колено ранили, ногу ему сохранили, но хромать стал. А после лазарета супруг его в столицу отослал — куда же хромому, да на войне? В доме он жил, работой не нагружали, даже жалованье платили. А у него нога постоянно болела, вот он и начал прикладываться.

Дальше можно не продолжать. Увечный денщик испытывал боль в колене, и лечился исконно русским способом. Потихонечку да полегонечку, а там и спился.

— Муж с войны пришел, в камердинеры Семена взял, а Василия в Парголово отправили, с глаз долой. Куда его деть? День трезвым ходит, неделю пьяным. Когда трезвый, клялся-божился, а потом опять за свое. Иной раз и драки затевал, песни петь принимался. Вон, как-то даже с дворецким подрался. Жалели, конечно, но сколько можно жалеть? В Парголово у нашей семьи парк, там смотрители нужны, сторожа. Решили — пусть живет. Проку от него никакого, но и не навредит. Жалованье у смотрителя маленькое — два рубля, но сторожка есть, да и кормят на кухне.