Так, сейчас не о том, а о камердинере Меркулове. Вряд ли стоит давать товарищу министра подробную биографию, но вкратце рассказать можно.

— Крестьянин, из бывших крепостных, родом из Полюстрова, — сообщил я. — Грамоте обучен, работал на паровой машине при купальне, потом на дачах. У Воронцовых-Дашковых оказался по протекции брата, который у графа в денщиках служил. После того, как старший брат спился, его на место камердинера взяли. И случилось это в году этак… семьдесят восьмом, семьдесят девятом. Получается, служил он министру шесть лет без нареканий и никаких революционных действий не предпринимал.

— Полюстрово, — задумчиво протянул отец, откладывая вилку. Кивнул на дверь: — Сходи, поинтересуйся, когда нам с тобой чай принесут. Или кофе.

Но интересоваться не понадобилось. Дверь открылась, вошли Лена с кофейником и Людмила с подносом и чашками.

— Вы сами за собой поухаживаете? — поинтересовалась супруга. Помогая горничной убрать со стола, супруга сказала: — Мужчины, я в ваши тайные разговоры не вмешиваюсь, но постарайтесь долго не засиживаться.

Леночка подошла вначале к свекру, поцеловала его в щеку, чуть выше бороды, а потом и меня.

— Ваня, ты уж меня прости, но я спать пошла, тебя ждать не стану, — сообщила Леночка. — И не забудь свой будильник на часах завести, а еще батюшку долго не задерживай.

Женщины вышли, а я, как послушный сын принялся разливать кофе. Отец, отхлебнув глоток, поморщился:

— А про сахар-то мы забыли. — Увидев, как я дернулся, чтобы побежать за сахаром (я ведь и сам кофе без сахара не люблю), Чернавский-старший остановил сына: — Ладно, и так попьем. Зато несладкого много не выпьешь.

Я послушно уселся, тоже сделал глоточек. Сказал, или, вроде бы подумал вслух:

— Батюшка, ты мне скажи — имя Софья, которой записочка адресована, тебе о чем-нибудь говорит?

— Если только Софья Перовская, — усмехнулся отец. — Другой Софьи, которая бы «Капитал» пыталась переводить, не знаю.

Вот и у меня это имя с революционеркой ассоциируется. Вряд ли в революционных кругах имелось сразу две Софьи.

— А Полюстрово тут причем?

— А в Полюстрове, Ваня, Софья Перовская одно время и проживала. И жила она на даче подруги — Анны Павловны. Вернее, не самой подруги, а отца ее мужа, господина Корбы. Муж, насколько помню, инженер, он к делам супруги никакого отношения не имел. А вот супруга, которая подруга Перовской, Анна Корба, девичью фамилию подзапамятовал, она и в покушении на государя императора участвовала, и в других делах… Сейчас должна пребывать где-то на каторге. А Софья в Полюстрове жила… Ну, мы тогда время отсчитывали от восемьдесят первого года, значит, в семьдесят первом-семьдесят втором. Еще бывала наездами позже. А «Капитал» в переводе господина Лопатина как раз в семьдесят втором и появился. А госпожа Перовская как раз и занималась тем, что делала новый перевод. Искали рукопись, да не нашли. А вот про то, что черновик мог быть по старому изданию составлен, никто тогда не подумал.

Отец замолк, попробовал кофе, сморщился. Правильно, пока мы с ним разговаривали, напиток успел остыть. Отодвинув чашку, Чернавский-старший встал, кивнул мне на дверь.

— Пойдем-ка господин следователь в кабинет, — приказал отец, а мне ничего не оставалось, как проследовать за ним. Догадываюсь, что батюшка скажет, что подобные разговоры под кофе вести не стоит.

А в кабинете, на курительном столике, совсем неожиданно для нас, обнаружились две чистые хрустальные рюмки, и блюдечко с нарезанным лимоном. Ну, кто еще мог расстараться, если не молодая хозяйка?

— Нет, золотая у тебя жена, — снова сказал отец, разливая коньяк. Посмотрев на меня исподлобья, признал: — И правильно ты поступил, что меня не послушался.

Я и сам знаю, что правильно поступил, но странно, что отец осознал свою неправоту лишь сейчас, обнаруживая, что о нем заботятся.

Сегодня от коньяка я отказываться не стал. Выпил свою рюмку, закусил лимоном. Подождав чуть-чуть, поинтересовался:

— Батюшка, ты, часом, не занимался ли делом «первомартовцев»? Ты так досконально биографию Софьи Перовской знаешь, словно сам допрашивал.

Прикинул мысленно — когда это отец успел? Он же в Новгороде был, вице-губернаторствовал.

— Нет, я делом «первомартовцев» не занимался, — покачал головой отец. — А вот делом действительного статского советника Льва Николаевича Перовского пришлось.

— Перовского, который сейчас в Совете министерства заседает, а до этого губернатором Петербурга был? Отца Софьи? — уточнил я. — А что, на него дело было открыто?

— Ну, какое-такое дело? — усмехнулся отец. — Комиссия была специальная создана, которая расследование проводила, и я в эту комиссию был приглашен. Точнее, не приглашен, а приказано было войти. Сам понимаешь, почему комиссию создали?

Надо быть дураком, чтобы не понимать. Отец государственной преступницы, подавшей сигнал бомбистам, находящийся на важном посту. Хошь не хошь, а служебную проверку провести пришлось. И еще какие-то нарекания на Перовского были, в бытность его губернатором. Не зря же его покойный император с должности снял[1].

— В комиссию по Перовскому входило семь человек, — продолжил отец. — Трое из самого министерства, и четверо из числа губернаторов и вице-губернаторов. И все сами делали, даже заключение сами писали.

Губернаторы и вице-губернаторы они тоже в ведение Министерства внутренних дел, но они не из центрального аппарата, стало быть, лица незаинтересованные. И то, что высшие чины все сами делали, без канцеляристов, тоже понятно. Не случайно же некоторые бумаги пишут только в одном экземпляре, не доверяю секретарям.

— Поганая, Ваня, это работа была, — поморщился Чернавский-старший. — Наверное, самое поганое дело, которым я в своей жизни занимался. Нет… — покачал головой отец. — Поганей было, когда в бараке лежал, в дерьме. С графом Перовским мы часто встречались, и совещания общие были. А я даже пару раз в его псковском доме бывал, когда Софья совсем юная была. И Лев Николаевич у нас в Новгороде был. Ну, ты-то про это не вспомнишь, а было.

М-да, сравнивать сложно. А уж мне точно, что не понять. Не уверен, сам смог бы служить в контрразведке или в полиции собственной безопасности. Тут нужны люди, которые не верят никому, включая близких друзей.

Возможно, что я не прав, поэтому не настаиваю на своем мнении.

— Как я понимаю, работы много было, — сказал я ради того, чтобы что-то сказать.

— Не то слово, — кивнул отец. — Нам ведь пришлось всю жизнь Софьи Львовны по клочкам восстановить, все ее письма, которые она домой посылала, прочесть. И те письма, которые ей родители посылали, тоже читали. Она-то родительские послания почти не хранила — пару штук отыскали, а у Перовских все письма дочери в шкатулке лежали. Почти два месяца разбирались, но пришли к единому мнению, что действительный статский советник Перовский к делам своей дочери не причастен.

М-да, представляю. Зато теперь понимаю, что император оставил Льва Николаевич Перовского на прежней должности не по доброте душевной, и не из-за демонстрации того, что отец за дочку не отвечаете, а потому что убедился в невиновности члена Совета МВД.

Родственные и дружеские связи могут иметь значение, а могут и не иметь. Вспомнить лишь братьев Пестелей — Павла и Владимира. Один стал руководителем Тайного общества, а второй командовал гвардейскими кирасирами, которые мятеж подавляли. Соответственно, первый закончил жизнь в петле, а второй получил чин генерал-майора гвардии.

Да и в деле Перовской было нечто похожее. Она когда-то спасла жизнь другу детства Коленьке Муравьеву, который тонул, а потом этот Коля стал ее обвинителем на процессе.

— Значит, Перовский-старший оказался непричастен к делам дочери, — констатировал я.

Отец поморщился, подумал, но все-таки дал ответ.

— Была там одна история, но ее трудно было трактовать, как прямую помощь. Арестовали как-то Софью на конспиративной квартире, почти полгода под арестом провела, вот тут отец и похлопотал. Надавил на шефа жандармов, ее и выпустили.