— Ваше благородие, катер для встречи их сиятельств графов Чернавских подан, под парами стоит. Докладывал боцманмат Скрябин.

— Вольно, — отозвался мичман.

Александр Михайлович пошел лично проверять трап, по которому гости должны взойти на борт судна (в сущности, катер ведь тоже судно, пусть и мелкое), пристроить гитару, а Леночка шепотом сказала на ушко:

— Ваня, если ты станешь бросать на мичмана такие убийственные взгляды, я на тебя очень обижусь.

Спорить с любимой не стал, только спросил:

— Неужели заметно?

— Еще как заметно, — усмехнулась Лена. — Ты на Александра Михайлович так посмотрел, что у него шинель загорелась. И горничной нет, на нее не спишешь. — Супруга слегка дернула меня за рукав. — Прекращай ревновать, а иначе я твоей старшей сестрице нажалуюсь, а лучше обоим, они тебе выдадут…

— А это уже запрещенный прием, — пробурчал я.

Разумеется, Лена никому на меня жаловаться не станет, не принято у нас обсуждать наши взаимоотношения ни с кем, хоть с сестрами, хоть с родителями. Это она так, слегка подтрунивает надо мной, над моей ревностью. Впрочем, Анька и так знает, что ее братец ревнивец. Но если Лена и на самом деле расскажет своим «золовкам», девчонки меня заклюют. У моих женщин удивительное чувство локтя и корпоративного братства. Или все-таки сестринства? Но «сестринство» почему-то не звучит. И ладно, что Аня с Леночкой давно знакомы, и подружились, но Полинка-то как умудрилась в эту компанию влиться? Приличная же барышня была, на крестового брата не наезжала. А все Анька виновата.

— Трап подан, — сообщил мичман, хотя и так видно, что он на месте.

По узкому трапу на катер вначале перевели Лену, поддерживая под руку, а уж я сошел сам.

— Елена Георгиевна, Иван Александрович, в каюту пройдемте, там не так дует, — предложил мичман, и кивнул боцманмату: — Отчаливай.

Катер запыхтел, закряхтел, выдал черную струю дыма, окутался паром, потом принялся разворачиваться с душераздирающим свистом. И что, он всегда так? Нет, ни за что бы не стал моряком.

Когда путешествовали с Леночкой по Неве, морской болезни у меня не было, а вдруг она здесь проявится? Все-таки, тут уже море. Ну, почти море.

— На этом катере нас за час домчат, а на обычном пароходе часа полтора, если не два тащиться, — сообщил мичман.

— А зимой как? — спросила Лена.

— Недельки через две начнется самое поганое время, — принялся рассказывать мичман, потом спохватился, что здесь присутствует дама. — Прошу прощения, вырвалось. Хотел сказать, что по поздней осени, да по весне, когда и лед не встал, но и чистой воды нет, тут и извозчикам еще не проехать, а пароходам уже не проплыть, туго приходится.

— А если кому-то срочно нужно из Кронштадта в Петербург ехать? Заболел, предположим, или еще что-то?

Похоже, молодая графиня заинтересовалась способами доставки пассажиров.

— Врачи в Кронштадте и свои есть, не нужно далеко ездить, а вот почту в Петербург и обратно приходится доставлять. Но здесь на это специальные люди имеются — их пасачами называют.

Теперь заинтересовался и я, а Великий князь пустился в пояснения.

— У пасачей специальные лодки есть — широкие, легкие, с полозьями, их каюками называют, а сами пасачи с баграми. Вот, предположим, нужно кого-то или что-то в Петербург доставить — точнее, в Ораниенбаум, это поближе будет. Складывают они почту или пассажира в каюк, а сами рядом бегут. Ежели полынья, они по ней свой каюк пускают, а сами багром гребут, а лед начался — лодку вытаскивают и на полозьях ее тащат. Бывает, что сами пасачи и в полынью проваливаются, вымокнут, но почту или пассажиров никогда не бросят и не утопят.

— Бр-рр, — сказал я, представив себе, как промокшие мужики тащат лодку на полозьях.

Мичман Романов лишь усмехнулся:

— Так пасачи люди привыкшие, им никакая сырость не страшна. Дотащат каюк до Ораниенбаума, почту сдадут, а потом в трактир — высохнуть, водки выпить, а потом обратно бегут. Обычно, из Ораниенбаума что-то в Кронштадт доставлять приходится, двойная выгода.

Кажется, вот он Кронштадт, совсем близко, крыши домов видны, купола храмов, а до него еще плыть и плыть.

Мичман Романов принялся что-то рассказывать Леночке, та кивала, иной раз улыбалась, время от времени бросая на меня взгляд, верно, проверяла — а не принялся ли Иван снова ревновать? Но я отчего-то перестал ревновать, а думал совсем о другом.

Кронштадт — город-порт, крепость на подступах к Санкт-Петербургу, но у меня он ассоциировался с мятежом балтийских матросов. Мой прадед по линии матери — Владимир Аксенов, совсем не матрос, а выпускник учительской семинарии, вольноопределяющийся образца 1916 года, участник Первой мировой, не успевший прицепить на плечи погоны прапорщика по причине ранения, потом участник гражданской, большевик с 1918 года, получивший орден Красного знамени с формулировкой «за участие в подавлении Кронштадтского мятежа».

Карьеры мой прадед не сделал, хотя и имел такую возможность. Грамотный, партийный, да еще и Герой гражданской войны. Вернувшись домой, пошел в школу, даже от директорства отказался, служил до сорок первого года сельским учителем, потом снова стал добровольцем, но с третьей своей войны уже не пришел, погибнув вместе с учениками под Москвой.

Интересно, чтобы сказал мой предок, память которого я безмерно уважаю, узнав о том, что его потомок направляется в Кронштадт, чтобы выступить с концертом перед офицерами? И вообще, как бы он оценил мою службу судебным следователем на благо царского режима?

Понимаю, что глупые мысли, так ведь сами в голову лезут.

Но думать-то я о своем далеком предке думал, но краем уха слушал, что там вещает мичман моей Леночке. А тот объяснял, что раньше женщинам вход в Морское собрание был закрыт, равно как и на сами военные корабли. Адмирал Ушаков, который не смог увильнуть от визита на его флагман императрицы, после ее ухода приказал матросам ошпарить все кипятком.

Теперь иное дело. И пусть на сами суда женщинам вход закрыт, но в Морском собрании двери для них открыты.

Как только катер причалил, а нас с Леной и мичмана с гитарой, высадили на берег, к нам тут же подскочил морской офицер:

— Лейтенант Соколов, адъютант Его превосходительства контр-адмирала Шварца, — откозырял он.

Посмотрев на нас, указал рукой на экипаж, отличающийся от обычных «средств транспорта» рослыми конями, и отделкой. И на облучке вместо кучера в армяке и войлочной шапке сидел человек в бескозырке без ленточек и черном бушлате.

— Для их сиятельств, графа и графиню Чернавских подан экипаж Его превосходительства, господина военного коменданта. Контр-адмирал Шварц, вместе с Его Высокопревосходительством вас ожидают.

Повторюсь, в Кронштадте не был ни разу в жизни, сравнивать не с чем. Но пока экипаж контр-адмирала вез нас на Екатерининскую улицу, где и располагалось Морское собрание, успел обратить внимание на некоторые вещи. Прежде всего на то, что все здания в этом городе были каменными, выглядели строго и нарядно. Далее — на улице и на тротуаре была идеальная чистота! Ни в Череповце, ни в Новгороде, не говоря уже о Москве и Петербурге, я такого не видел. И мусорные ящики по углам стоят, и дворники не отсиживаются в своих каморках, а наводят порядок на вверенной им территории.

Еще удивило, но потом понял, что удивляться здесь нечему, тому, что почти все мужчины, идущие ли по улице, едущие ли в экипажах, носили форму. Разумеется, преобладал черный цвет, серые и зеленые шинели попадались редко, но все равно, заметно, что это военизированный город.

Ехать пришлось недолго, и вот мы у Морского собрания. Как оно считается — двух или трехэтажное? А, центр у здания имеет три этажа, а по краям двухэтажные пристройки.

Кажется, нас с Леной принимают, словно иноземных персон, потому что около здания нас поджидала группа офицеров, во главе с хозяином Кронштадта — контр-адмиралом Шварцем.

— Ваше сиятельство, попросту обращайтесь, Михаил Павлович, — пожал мне руку военный комендант, а потом ринулся целовать ручку Лены. — И вы, графиня, тоже попросту, за честь сочту.