При вскрытии эскулапы установили, что смерть наступила через шесть или семь часов после последнего приема пищи. Стало быть, убили господина министра около двух, возможно, около трех часов ночи. Цифры, разумеется, не слишком точные, но лучше, чем ничего.

Получается, что сначала убили, а подожгли не сразу, а спустя какое-то время.

Последним, кто видел Иллариона Ивановича живым, был именно камердинер. С его слов, Его Высокопревосходительство собирался почивать.

Дальше у меня вопросы. Почему жандармы не спросили камердинера — а во что был одет Воронцов-Дашков, когда они расстались? Если собирался отойти ко сну, то почему же Илларион Иванович на момент смерти был в мундире? Камердинер обязан помочь своему хозяину раздеться, поправить одеяло. Ладно, из-за походных условий министр спал не в постели, а на диване, укрывшись пледом, но уж мундир-то он должен был снять. И штаны, кстати. Теоретически, спать в мундире, при всех орденах можно, но неудобно.

Впрочем, ничего страшного, что жандармы таких вопросов не задали, я их сам задам, когда стану допрашивать подозреваемого.

Имеет ли значение, во что был одет покойный министр? Пока не знаю, но нестыковку вижу. Илларион Иванович работал ночью в мундире? Мог бы и халат надеть. По себе знаю, что все время ходить в мундире, с крестами, не слишком удобно, а у Его Высокопревосходительства крестов побольше, нежели у меня, а еще и звезды.

Выписываю для себя нестыковку.

А многословие камердинера о чем-нибудь говорит? Из прочитанных книг, лекций по психологии помню, что очень часто лжецы пытаются спрятать свою ложь за многословием, упоминая множество никому не нужных подробностей и деталей. К чему посторонним людям знать, что у министра имеются… имелись, то есть, проблемы с желудком и какая нам разница, сколько времени слуга искал чудодейственные пилюли? Слуга лжет? Возможно, но не факт. Не исключено, что камердинер попросту напуган происшедшим, а теперь не знает, что сказать.

Теперь посмотрим, что поведал жандармам личный секретарь господина министра.

Значит, Алексей Николаевич Новиков, двадцати восьми лет, коллежский секретарь. Понятно, что дворянин, православный и прочее. Холост.

Во время визита господина Воронцова-Дашкова в Москву он сопровождал его Высокопревосходительство, возил за ним портфель с бумагами, по мере необходимости доставал оттуда документы, отдавал их на подпись, забирал те, которые требовалось отвезти в министерство Императорского двора и уделов.

Так. А где же портфель с бумагами? Во время обыска я ни самого портфеля не видел, ни его обгоревших остатков. Сгорел дотла? Такое, в общем-то вполне возможно, но следует уточнить.

Значит, снова делаю себе пометку. Уточнить — куда девался портфель, имелись ли там особо важные документы? Желательно бы опись содержимого иметь, но это вряд ли. Кто же такие описи составляет? Сунул секретарь бумаги в свое «хранилище», замочком щелкнул, вот и все.

Непременно встретиться со статским советником Соколовым, еще разок с ним проговорить — представляли ли бумаги какую-то ценность? Могли ли из-за этих бумаг (документов, то есть) убить министра?

Лично я сомневаюсь, что Воронцова-Дашкова могли убить из-за служебных бумаг, касающихся передачи лесов. Решение принимал государь. Думаю, что механизм передачи уже запущен, и никому не удастся его остановить. Но мое личное мнение остается только моим мнением, а версию проверить необходимо.

Отвлекся от показаний секретаря. Но там тоже зацепиться не за что. Побывал вместе с министром у градоначальника, заехали в Управление, пописали… Наверное, все-таки подписали. В вагон сели за полчаса до отправления, а к Его Высокопревосходительству он в тот вечер не заходил. Если бы господин министр вызвал, то на этот случай звонок имеется.

Раздался стук в дверь, я насторожился, но в кабинет вошел мой непосредственный начальник — товарищ прокурора Бобрищев-Пушкин. Уж не заболел ли он, коли стучаться начал?

— Иван Александрович, желаю вам здравствовать, — поприветствовал меня коллежский советник, хотя мы с ним виделись. — Вы, часом, убийство господина министра еще не раскрыли?

С утра я докладывал прокурору и его товарищу о результатах вскрытия, о том, что имеются подозреваемые. Прокурору предстояло совещание у государя, требовалось, чтобы Его высокородие имел представление о деле, а не имел бледный вид перед суровым взором властелина.

— Шутник вы, Александр Михайлович, — хмыкнул я. — Убийство случилось два дня назад, а вы уже результаты требуете. Мне бы еще с материалами поработать.

И тут я вспомнил, что из головы вылетело сделать очень важную вещь, которую должен был сделать еще вчера. Ворона я, с бритым клювом.

— Александр Михайлович, ругаться станете? — поинтересовался я.

— Ругаться? — захлопал глазами Бобрищев-Пушкин. — А за что вас ругать?

— Я же дело уже веду, а постановление об открытии дела еще не вынес, — признался я.

И впрямь. Вчера я получил достоверную информацию, что смерть господина министра, это именно убийство, а не несчастный случай. Поэтому, я должен был составить постановление в двух экземплярах. Один для дела, а второй отдать в канцелярию, для учета.

— Ох, ерунда-то какая, — отмахнулся товарищ прокурора. — Постановление вы сегодня напишете, а то и завтра-послезавтра, копию мне отдадите, я сам в канцелярию отдам. В учетном журнале я уже записал, что открыто дело по факту насильственной смерти… Ну, и так далее, и что все материалы вам переданы. Так что, никаких нарушений законности с вашей стороны нет.

Ух, гора с плеч. А то я испугался. У нас ведь так — сделал ты дело, нет ли, но бумажку составь.

А постановление я нынче же составлю, там и всего-то несколько строчек.

— А я к вам по такому вопросу… — сказал мой начальник, сделал паузу, посмотрев на меня так, словно я сам должен догадаться, в чем тут собака порылась?

Если Александр Михайлович делает загадочный вид, так обязательно заведет разговор либо о художниках, либо о прессе. Но о картинах со мной сегодня лучше не заговаривать, не склонен я меценатствовать, и это коллежский советник сам понимает. А вот о прессе, о журналистике, вполне возможно.

— Сейчас вы скажете, что к вам обратился кто-то из знакомых писак, желающих осветить подробности смерти графа Воронцова-Дашкова? — предположил я.

— С вами даже неинтересно, не заинтриговать, — деланно вздохнул Бобрищев-Пушкин. — Ко мне и на самом деле обратился господин Ватсон. Вы, кстати, должны его помнить.

Я кивнул. Ватсона я и на самом деле запомнил. Во-первых, из-за фамилии, а во-вторых, из-за того, что он пытался отыскать во мне скрытый антисемитизм, когда я расследовал смерть Сарры Беккер.

— Мне уже на вас жаловались. И «Санкт-Петербургские ведомости», и «Биржевые». Мол, разговаривать с журналистами следователь не желает, а прислуга в дом никого не впускает. А Буренину, который желал с вами поговорить, ваш дворник черенком лопаты вдоль хребта дал.

— Буренин? — удивился я. — Так он же, в основном, литературную критику пишет. Его-то куда понесло?

Буренина, по правде говоря, я недолюбливал. Пишет желчные статьи в «Новом времени», обливает грязью нашего брата литератора. И пускай Максимова с Артамоновым ему трогать запретил сам издатель, но он постоянно Чехова третирует. С Антоном Павловичем у меня сложные отношение, а теперь так и вообще никаких нет, но его рассказы я люблю и Чехова считаю лучшим из современных авторов. Ладно, ежели я сам его обижаю, но мне можно, а когда щелкоперы об Антоне Павловиче плохо пишут, не нравится.

Значит, это главный недоброжелатель хороших писателей и получил черенком вдоль хребта? Отрадно слышать.

— Буренин решил новое направление освоить — криминальный жанр, судебную хронику, — сообщил Бобрищев-Пушкин. — Оно же, по вашей милости, модным стало и платят за него хорошо. Ко мне вечером Суворин приезжал, сетовал, что в доме Чернавских его критика из строя вывели.