Переделаю. Хорошо, что страницы пока не пронумеровал, пришлось бы исправлять.

Все, первый том готов. Теперь примемся за второй, в который войдут материалы предварительного дознания, проведенного жандармами.

Каждый том получился по триста страниц. Стандарт. Взять такой том, да по башке кого-то огреть, точно, что сотрясение мозга обеспечено.

А вот третий, заключительный том, подшивать не стану. Не потому, что лень, а потому что его станет подшивать мой «сменщик», которому передаю дело. Можно бы и первые два отдать в растерзанном виде, но, неприлично. У меня среди коллег репутация зануды и аккуратиста, не стоит ее разрушать.

Кто там стучится? А, так это Егорыч.

— Ваше сиятельство, а к вам барышня на прием просится, — сообщил наш служитель, отвечавший за порядок в коридоре второго этажа, заварку чая для нашего коллектива, а еще за топку печей.

А на дровах, кстати, у нас опять экономят. Хоть за свои деньги покупай, и кабинет отапливай. А ведь еще только конец октября, а что зимой-то будет?

— Так я, ваше сиятельство, про барышню…

— А что за барышня? — поинтересовался я. — Что за причина, чтобы барышни к следователям на прием шли?

Экзальтированных дамочек, жаждавших познакомиться со следователем Чернавским, заполучить автограф, позвать на ужин или пообещать любовь до гроба хватает, но их перехватывают еще на входе в здание Окружного суда. Там теперь два городовых стоят, бдят. Впрочем, особо активные женщины пару раз прорывались и на второй этаж, но и там их успевали перехватывать. Подозреваю, что швейцары и прочие технические сотрудники нашей конторы крыли меня последними сломами. Вон, раньше-то, пока Чернавского не было, гораздо спокойней было.

Может, не стоит мне никаких барышень принимать?

— Барышня говорит, что у нее для следователя Чернавского важное сообщение есть. И что вы ее по Череповцу знаете.

Если по Череповцу, то кроме Стешки и некому. Но землячка нетяжелого поведения могла бы записку прислать. Неужто что-то стряслось? Стефи бы просто так не явилась в Окружной суд.

— Раз по Череповцу, тогда пригласи, — сказал я, поднимаясь из-за стола.

Все-таки, женщина должна войти, неприлично.

В кабинет вошла… Татьяна Виноградова. Боже ты мой, сколько же я ее не видел? Кажется, прошло много лет, а если подумать, то не так и много. В последний раз мы виделись на именинах Леночки, а было это и всего-то год с небольшим назад. Просто, за это время столько всего произошло, вот кажется, что давно.

— Здравствуйте, Татьяна Александровна, — сдержанно поздоровался я.

— Здравствуйте, Иван Александрович, — не менее сдержанно отозвалась бывшая подруга моей жены.

Татьяна одета в теплый жакет, именуемый «бархатушкой», который, в последнее время, полюбили носить курсистки.

Длинная юбка, а берет прикрывал стриженые волосы. Неужто в нигилистки подалась? Бархатная сумочка в тон жакету.

— Татьяна Александровна, вы ко мне какими судьбами? — поинтересовался я, осматривая второй том — ровно ли листочки лежат?

— Я, господин Чернавский, к вам по такому поводу пришла, — начала Татьяна, щелкнув замочком и засовывая руку в сумочку. Вытаскивая из нее что-то блестящее, перламутровое, сказала: — Я хотела…

А я, не дослушав до конца, чего же она хотела, сделал шаг вперед и от всей дури, наотмашь, треснул барышню вторым томом.

Никогда в жизни не бил женщин. Стыдоба-то какая!

От моего удара Татьяна отлетела в угол и осела, глядя на меня изумленными глазами.

— Я-я-я… — попыталась барышня что-то сказать, но не могла ничего выговорить.

— Простите, — только и сказал я, подхватывая сумочку, упавшую на пол. Не раздумывая, открыл и высыпал ее содержимое на письменный стол.

Посыпались бумажки, гребешки, флакончики, ключи, зеркальце и всякая дребедень, которые барышни во все времена складывают в свои сумочки.

А еще — массивная пудреница, отделанная перламутром.

М-да, ошибочка вышла. А я-то подумал, что это револьверная рукоять.

К моему удивлению, Татьяна не зарыдала, а молчала. Просто сидела и ощупывала свое ухо, куда пришелся удар. Похоже, у нее шок.

Мне стало еще хуже, еще более стыдно.

— Татьяна Александровна, простите меня, ради бога, — пробормотал я, пытаясь поднять барышню с пола.

С трудом (пудов пять в девушке, если не больше!), но удалось ее поставить на ноги, посадить на стул.

— Татьяна Александровна… Таня, простите меня, — еще раз попросил у нее прощения.

Заодно заглянул в глаза — не расширены ли зрачки? Вроде, зрачки нормальные, хотя глаза и выпучены, а веки почти не моргают. Определенно, у девушки шок.

— Не тошнит? — заботливо поинтересовался я, готовясь к тому, что сейчас барышня примется заваливаться на бок.

— Я-я, — опять попыталась Татьяна мне что-то объяснить, но получалось неважно.

Эх, прямо-таки беда. Пришла барышня, чтобы о чем-то поведать старому знакомому, а ее уголовным делом огрели.

И как тут объяснить девушке, что у меня в последнее время нервы совсем от рук отбились, а уж тем более, если вижу нечто-то такое, что внушает сомнение или опасение, то вначале бью, а уже потом думаю?

Случайная гостья немного посидела, снова дотронулась до уха, а потом начала не плакать, и не рыдать даже, а выть.

Я опешил. Допрежь не доводилось слышать, как воет женщина. Танечка Виноградова выла надсадно, тоненько, словно собачка, заблудившаяся в лесу, а теперь ожидающая, что к ней прибегут на помощь.

Надо бы ей водички предложить, так я опять забыл отдать команду служителю, чтобы тот заполнил графин. Сам-то я воду здесь вообще не пью, опасаюсь, что напоят меня чем-о таким, «невским», где миллионы бактерий, но для посетителей иной раз держу.

Открыл дверь, выглянул в коридор и приказал служителю:

— Егорыч, у меня барышня сомлела, принеси воды.

Поспешно захлопнул дверь, чтобы коллеги не услышали, не сбежались. Сейчас ведь все прибегут, решат, что граф Чернавский на допросах бьет женщин.

Служитель, между тем, принес мне стакан воды, но вместо того, чтобы просто поставить на стол, деловито спросил:

— Давно изводится-то?

— Не очень, — отозвался я, потом растерянно развел руками: — Ума не приложу, что теперь делать?

— Щас, помогу, — пообещал Егорыч. Набрав в рот воды, прыснул прямо в лицо барышни, как прыскают на белье при глажке.

— Вай! — завопила нигилистка, мгновенно перестав выть.

— Вот, так-то лучше, — ухмыльнулся служитель.

Егорыч передал стакан в руки барышне, придерживая его за донце, чтобы та не расплескала воду.

Курсистка выпила воду одним махом, потом попросила:

— Еще.

— Лучше нам чая принеси, — приказал я.

Служитель еще раз ухмыльнулся, забрал пустой стакан, покачал головой и пошел к выходу.

— М-да, еще раз прошу прощения, — вновь повинился я. Подумав, сказал: — Но вы бы вначале сказали, что вы хотели, а уже потом в сумочку лезли. Больно?

— В ухе звенит, — растерянно ответила Татьяна, потом взяла зеркальце со стола: — Синяк будет.

Ухо красное, и щека покраснела. Определенно, синяк возникнет. Были бы волосы подлиннее, можно бы скрыть, а коли ты нигилистка, тут посложнее.

Я подошел к окну, углядел, что подоконник покрыт свежим снегом. Самое то. Окна у нас большие, до верхнего шпингалета тянуться высоко. Нижний открыл свободно, а чтобы добраться до верхнего, пришлось подставлять стул. Открыл, набрал пригоршню снега и отдал барышне.

— Приложите.

— Спасибо, — поблагодарила Татьяна, прикладывая снег к щеке.

Потом она все-таки заплакала. Ну, слезы, это все-таки лучше, нежели вой. Не так страшно. А вообще, хорошо держится, с учетом того, что по уху получила.

Егорыч, между тем, принес поднос с двумя стаканами чая. На подносе еще лежала конфетка без фантика. Ишь, облагодетельствовал.

Усмехнувшись, служитель поставил поднос на стол, а сам выразительно глянул на меня.

Я отошел к шинели, ухватил мелочи — на рубль, если не больше,но старик заслужил, высыпал в сухую ладонь, потом сам открыл дверь — дескать, спасибо, а теперь до свидания.