— Чтобы сочинить анекдот особый талант нужен, а я таким не обладаю, — покачал я головой и предложил: — Лучше вы расскажите, что там про меня говорят.
— А не обидитесь?
— Если анекдот интересный, так не обижусь. А вот если плохой, тогда поглядим.
Официальный отец моей сестренки пристально посмотрел на меня, оценивая последствия, но решился-таки.
— Вот, такой анекдот слышал недавно, — хмыкнул Онцифиров. — В ветхой лачуге посреди голой степи умирает старик. Вдруг он слышит громкий стук в дверь.
— Кто там? — спрашивает старик.
— Смерть, — отвечают из-за двери.
— Слава богу, я уж думал, что следователь Чернавский.
К своему удивлению, анекдот мне понравился. По крайней мере, что-то приличное. Но появилось чувство, что я его где-то слышал. Правда, там вместо Чернавского фигурировал кто-то другой. Может, Мюллер, а может НКВД.
— Тогда, давайте еще, — попросил я.
— Извольте, — охотно согласился Онцифиров. — Господин Чернавский сидит в ресторане, к нему подсаживается некая дама. Знакомится, потом начинает задавать вопросы.
— Сударь, а чем вы зарабатываете на жизнь?
— Служу судебным следователем.
— О, это так интересно! Прошу вас, расскажите какую-нибудь историю!
— О себе или о вас?
Пожалуй, и этот анекдот я уже слышал. Говорят, что мода идет по кругу, выходит, что и анекдоты? Зато придумал, что расскажу Онцифирову.
— Андрей Васильевич, вы были правы, анекдоты сочинять можно. Свеженький…
Я принялся рассказывать про мумию египетского фараона, о том, как профессора разных стран спорили — сколько этой мумии лет, не смогли установить истину, пригласили Чернавского, а тот быстренько провел допрос мумии, и фараон сам все сказал.
Андрей Васильевич смеялся до слез. И так у него заливисто получилось, что прочие посетители стали на нас засматриваться. Того и гляди, придут и попросят, чтобы повторили.
Отсмеявшись, и оттерев слезы, действительный статский советник решил, что пора переходить к делу.
— Я ведь вас не анекдоты пригласил рассказывать, а по иному вопросу. Эпистолу мне на стол подкинули, — сказал директор Азиатского департамента, вынимая из кармана записочку, сложенную вчетверо.
— Прямо-таки на стол? — засомневался я.
Подкинуть записку на стол главы департамента можно, но достаточно сложно. Не так уж велик круг лиц, входящих в его кабинет.
— Допустим, не на столе, а в папке входящей корреспонденции цидулька оказалась. Но подложил кто-то из своих, министерских. Секретарь клянется, что никого не видел.
— Плохой секретарь, если не видел, — заметил я. — Еще хуже, если он без присмотра важную папку оставил.
— Здесь я согласен, — кивнул Онцифиров.
Еще бы не согласился! Любая посторонняя бумажка, оказавшаяся среди документов МИД — это уже ЧП. Если кто-то сумел подложить бумагу, то сумеет и документы прочитать. Но тут пусть управляющий департаментом сам разбирается.
Прежде чем развернуть, я прикинул, что бумага стандартная, которую покупают для всех канцелярий. Взяв в руки, понюхал. Ну да, это в фильмах сыщик сразу унюхает, чем пахнет бумага. А тут пахнет чесноком и немножко хреном.
«Господинъ дѣйствительный статский совѣтникъ! Ежели вы разсчитывали, что, отдавши свою дочь въ гаремъ судебнаго слѣдователя, добьётесь своего, вы просчитались. Постъ товарища министра вамъ всё равно не достанется».
А ведь Наволоцкий-то оказался прав. Кто-то решил нанести по мне удар, используя господина Онцифирова. Что бы сотворил нормальный отец, получив такую записку? Скорее всего, уже стоял бы около моих дверей с чем-нибудь тяжелым в руках. Нет, я бы уже дверь выламывал. Но Андрей Васильевич, он не нормальный отец, а по большому счету — совсем не отец. Определенно, автор записки про то не знал.
— Хм… — только и сказал я, сворачивая записку и убирая в свой собственный карман. Спохватился: — Вы ведь не возражаете?
Онцифиров не возражал, зато спросил:
— У вас имеются какие-нибудь предположения, кто это мог написать?
Разумеется, я сразу вспомнил «ухажера» нашей горничной. Но светить имя титулярного советника Неулыбина, а еще тех, кто за ним стоит, перед директором Азиатского департамента пока не стал. Записочку следует передать Наволоцкому, а уж тот изловчится, раздобудет образец почерка титуляра, а потом отдаст оба текста на графологическую экспертизу. У гвардейского полковника и статского генерала специальные люди есть, сравнят.
Вот только, мне конструкция фразы не нравится. Такое впечатление, что русский язык автору не родной. Можно было написать проще.
Открыться перед Онцифировым пока боязно. Нет, не так. Возможно, у меня паранойя, но я не верю, точнее, не доверяю действительному статскому советнику. Понимаю, что он дельный работник, из него вырастет товарищ министра, но не более. Разболтает, вспугнет.
Лучше я немножко поосторожничаю, Николаю Ивановичу доложу. Дозволит главный особист Российской империи имя подозреваемого назвать, назову, а нет, так и нет.
— Очевидно, что нас с вами пытаются поссорить, используя мою э-э… официальную дочь, — сказал Онцифиров. — Мне одно непонятно — кто-то выступает против меня или против вас?
В голове вспыхнуло возмущение — да кто вы такой, на моем-то фоне? Да я-то! Но мысль, слава богу, как пришла, так и ушла. И впрямь, а не слишком ли я эгоцентричен? Почему решил, что враги отечества должны ополчится именно на меня? В реальности, начальник Азиатского департамент фигура более тяжелая, нежели следователь по важнейшим делам. Что мог такого сотворить Онцифиров, чтобы против него начали плести интригу?
— Есть мнение, — важно изрек я, — что некто, желающий остаться неизвестным, действует против нас обоих. Насчет самого себя я пока промолчу, маловато фактов, а вот с вами… Возможно, это чисто внутренняя министерская интрига — вас собираются повысить, но кому-то это не нравится. Не исключено, что кому-то не нравится ваша деятельность на посту главы Азиатского департамента. Все-таки, у вас огромное количество дел, а количество недоброжелателей еще больше.
— Деятельность моя выстраивается в соответствии с указаниями нашего министра, а господин Гирс все делает сообразно воле государя. Так что, злиться на меня, чинить препоны бесполезно. Я ли останусь в должности, кто-то другой, ничего не изменится. У нас ведь так — царь сказал, бояре приговорили.
И тут я тоже согласен. Государь император назначил на пост министра иностранных дел человека, который ведет ту политику Его Императорского Величества, а не свою собственную. Был у нас Нессельроде, был Горчаков, так они сами решали, как себя вести с зарубежными державами, на что, вернее — на какое государство делать ставку. А вот Александр III подобную вольницу пресек, и правильно сделал. Глава дипломатии, это лишь инструмент, который держит в своих руках глава государства.
Значит, вернемся к внутриминистерским интригам.
— А если подковерная борьба? — предположил я. — Самая банальная зависть. Предположим, вас собираются выдвинуть на должность товарища министра, а кто-то решил, что имеется лучшая кандидатура?
— Думаю, мою кандидатуру рассматривают, но в свете некоторых событий, имеются сомнения в положительном результате, — туманно изрек господин Онцифиров.
Ишь ты, дипломат. Сказал бы толком — в свете каких событий? Что может быть сомнительным? Жена, находящаяся в психушке или дочь, проживающая в чужих людях? На будущего товарища министра это отбрасывает некую тень, имеется, скажем так, репутационные потери, но я немножечко знаю нашего государя, и уверен, что это никак не повлияет на назначение. Полину Его Величество сам взял под свою опеку, попросив супругу возвести ее во фрейлины, а что касается Дарьи Николаевны… Ну, сидит она в психиатрической лечебнице, никому не мешает. При желании, у каждого из министров или их товарищей можно отыскать какие-нибудь пятна на репутации. Вон, за примерами и ходить далеко не надо. Мой батюшка получил назначение на высокий пост, хотя его сын был замешан в политическом деле. Не сомневаюсь, что императору об этом известно. Допустим, все со временем разрешилось, но то со временем. В министерском совете у отца заседает граф Перовский, чья дочка махала платком, подавая сигнал бомбистам.
