Квартира адмирала Макарова… (нет, пока он еще каперанг, адмиралом именую «на автомате»), оказалась просторной, кажется, еще не слишком и обжитой. Сколько в ней комнат, я не считал, но там нашлось место для кабинета хозяина, в котором мы со Степаном Осиповичем и уединились, предоставив женщинам возможность поболтать. К тому же, у семейства Макаровых имелась трехлетняя дочь, так что, женщинам есть чем заняться.

Если бы я встретил капитана первого ранга где-то на улице, не узнал бы. На фотографиях он величественный флотоводец, с пышной бородой, а здесь достаточно молодой мужчина, с усами. Пожалуй, не старше моего лучшего друга, Василия Абрютина, значит, еще и сорока нет[2].

Главное, не брякнуть бы мне что-то такое, о чем я знаю, что это изобретение Макарова, а сам изобретатель про то не ведает. Допустим, минные катера он уже изобрел, торпеды тоже, потому что это связано с Русско-турецкой войной 1877–1878 годов, помню, а остальное? Батометр уже придумал или нет? А как с теорией «непотопляемости» быть? А бронебойный снаряд, в основу которого положен «колпачок Макарова»? А над ледоколом он уже работает или нет?

Видимо, идею ледокола Степан Осипович уже обдумывает, потому что пытался меня расспрашивать. Решил почему-то, что я разбираюсь в кораблестроении, коль так подробно описал ледокол в повести о двух капитанах.

А что я? Я честно напряг все мозговые извилины (скрип слышен или нет?), вспоминая, а что мне известно? Кажется, все уже изложил в той злополучной повести. Урок для попаданца — не знаешь как строить ледоколы, не пытайся учить других.

И я снова пересказал, что нос у ледокола (Макаров поправил, что «носовая оконечность») должна быть клинообразна, с наклоном 20–30°. Ну да, с наклоном к ватерлинии, а куда же еще ее наклонять?

Зато совсем неожиданно вспомнил, что в нижней части форштевня можно сделать «зуб», который не даст носу полностью выйти на лед.

Про среднюю часть судна я вообще ничего не говорил, и не писал, но Макаров додумал сам, сославшись, опять-таки, на мою повесть. И где это я писал? А, так про того капитана, который построил корабль яйцевидной формы. И что, эту идею можно для ледоколов использовать? Оказывается, что да. При сжатии во льдах «яйцо» создаст выталкивающие силы, которые помогают судну не быть раздавленным.

Макаров допрашивал меня так, как я не допрашивал ни одного из своих подследственных. Вот, например, что сказать про корму? А про корму я ничего не могу сказать. Ладно, что вообще помню, что корма — это задняя часть судна. Если адмирал, то есть, каперанг считает, что лучше всего подойдет форма в виде буквы М, чтобы другие корабли на буксир брать, то почему бы нет?

И отчего Макаров решил, что я правильно придумал «ледовый пояс»? Нет, про пояс я что-то писал, но откуда подробности-то знать? Что за «усиленная часть в районе ватерлинии», а там еще шпангоуты и стрингеры.

Про шпангоуты, предположим, я что-то слышал, а вот стрингеры что такое? Не перепутать бы со стингерами, или, не дай бог, со стрингами…

Перед капитаном первого ранга Макаровым лежали листы бумаги, которые он умудрялся заполнять во время нашего разговора. Он их уже штук пять исписал! И рисунки, наше совместное творчество. Твою ж медь. И ерш. Макаров из меня такую информацию извлекает, о которой я сам не помню. Монстрище!

— А что, если один из гребных винтов расположить на носу? — задумчиво изрек Макаров, перебирая рисунки. Подумав немного, предположил: — Если на носу поставить винт, тогда маневренность улучшится, к тому же, винт станет крушить торосы.

Степан Осипович умело подрисовал к судну винт. А я, сделав умный вид, взял в руки рисунок, и принялся его рассматривать.

Хм… А ведь и точно. Ледокол «Ермак», созданный Макаровым, имел гребной винт на носу, только он сломался при испытаниях. А испытания-то где проводили? А, где-то недалеко от Шпицбергена.

— Думаю, с винтом лучше не торопиться, — изрек я. — И вначале продумать — для каких морей будет создаваться конкретный ледокол? Если для Балтики, предположим, то винт пригодится, а вот для полярных морей, где лед толстый, винт не потянет, сразу сломается. Я бы предложил сначала на Балтике ледокол опробовать, хотя бы вокруг Кронштадта лед колоть, а уже потом в Арктику лезть. Впрочем, вы архитектор судна, вам виднее.

И впрямь, чего это я советы даю? Пусть создает ледокол с винтом, подумаешь, сломается. Починят, зато опыт приобретут. А без поломок какой опыт?

— Иван Александрович, почему вы служите следователем, а не корабелом? — развел руками капитан первого ранга. — Вы только что изложили мне основу строительства ледокольных судов!

— Господь с вами, — перепугался я, а потом перекрестился. — Чтобы корабелом стать, нужно высшую математику знать, тригонометрию. А я даже таблицу умножения не до конца помню.

— Ох, не шутите так, — усмехнулся Макаров. — Я же о вас справки наводил — вы на факультете едва ли не лучшим математиком были.

— А зачем вы справки наводили?

— А как повесть про капитанов прочел, задумался — ерунда или нет? И автор неизвестен. Не инженер, не ученый. Выяснил, что под псевдонимом Максимов скрывается некто Чернавский. Ну, следователь Чернавский — фигура известная, в газетах писали, что учился в Императорском университете, на физико-математическом факультете, едва ли не лучшим студентом был, готовился продолжить учебу в Германии, но все бросил, и стал следователем. Странный вы человек. Бросить науку, чтобы распутывать преступления?

Уже в который раз слышу о своих успехах в математике, ужасаюсь. Нет, это не я. Как вообще у кого-то получается складывать, делить, умножать? А уж задачи решать — уму непостижимо. Скучно.

— Давайте о моем прошлом не будем говорить, — отмахнулся я. — Вы мне скажите — возьметесь за проект ледокола? Понимаю, расчеты нужны, чертежи, это долгое дело. Но обещаю, что чем смогу, тем помогу. Если, предположим, расчетчики понадобятся, чертежники, я отыщу способ их труд оплатить.

Если Макаров создаст проект, готов напроситься на аудиенцию к государю, стану упрашивать, чтобы помог. Но вслух о том говорить не стал. Скажу, а вдруг ничего не выйдет? Лучше не обнадеживать.

— Как вы считаете, во сколько рублей строительство одного ледокола встанет? — поинтересовался капитан первого ранга, словно я был бухгалтером или экономистом.

Но самое интересное, что это я как раз знал. Я же об адмирале Макарове открытые уроки давал, презентации делал о ледоколе «Ермак».

— Не меньше, чем миллион рублей, — отозвался я. Прищурившись, припомнил и другие цифры. — Но броненосец, вроде бы, четыре миллиона стоит. Броненосцы для государства очень нужны, но ледоколы, в отличие от военных судов, смогут деньги зарабатывать. Станете писать проект, упомяните, что ваш ледокол, если его хотя бы в Финском заливе использовать, окупится через десять лет, а если по всему морю использовать, за три-четыре года. Будет он иноземные суда во льдах проводить, фунты с марками зарабатывать, а выручку на строительство броненосцев пустить. А еще лучше, на разработку новых ледоколов, которые Арктику покорять пойдут.

Степан Осипович покивал, а я продолжил:

— Степан Осипович, не создать нам по мановению руки такой ледокол, который сразу и вдруг льды северных морей вспорет, сразу ничего не получится. Будем строить, пробовать, корабли станут ломаться. Вдруг и сразу ничего не получится. Но пробовать нужно, учиться на собственных ошибках станем.

Я себя убеждаю или будущего адмирала? Он и без меня знает, что без проб и ошибок результата не бывает. Вот, разве что, Калашников свой автомат сразу создал. И то, не вполне уверен. А Макарову я все это говорю, чтобы он знал, что у него имеется союзник, готовый замолвить слово перед государем, поддержать.

А ледокол Макаров создал. Ну, в конкретном времени еще создаст. Да, с ошибками, аварии были, винт отвалился, но это был первый. В каком году «Ермак» на воду спустили? Точную дату не помню, но где-то в конце девяностых годов девятнадцатого столетия. А ведь служил он долго, годов так… до пятидесятых, если не дольше. А что плохого, ежели Степан Осипович начнет создавать проект раньше?