Слово это было не то чтобы обидным, скорее что-то вроде нашего «представитель интеллектуального большинства». Впрочем, имелся и совсем унизительный вариант — гнус.

Ректор нынешний приходился Лилии родственником — отцом. Клавдия Ивановна развелась с ним, когда Иван Георгиевич получил срок в Медногорске. По той же, кстати, статье, что и здешний я.

Он был одним из всего шести заключённых в истории, вышедших с Медногорской каторги на свободу и прожившим после этого больше года. К слову, попал он туда за вполне реальное преступление.

Единственной работой, которую талантливый молодой маг смог найти после отсидки, оказался смотритель башни. Так называли тех, кто контролировал границы пустошей. С отцом Лилия крайний раз виделась перед поступлением, когда тот каким-то чудом смог попасть на родину в Воронеж.

Никто точно не знал, как в полном одиночестве Ивану Георгиевичу удалось стать архимагом, но искусство его впечатляло буквально всех. Лилия отцом, как ни странно, очень гордилась, но, увы, встречаться не спешила, да и замолвить за меня словечко вряд ли бы смогла.

Почему бывшего сидельца назначили целым ректором академии? Да просто потому, что должность эту давали только архимагам. А других свободных волшебников такого уровня в империи не нашлось.

Внутри административный корпус был самым обычным. Отделанный полированным гранитом холл, охранник на входе, подвальный гардероб. Увы, неприятности не заставили себя долго ждать.

Кабинет ректора располагался на третьем этаже, куда вёл левитационный колодец. Эта штука заменяла здесь лифт. Просто круглая труба. Всё, что надо было сделать — это встать на площадку и внятно произнести номер этажа.

Мы с Лилией отстояли небольшую очередь, и она улетела вверх.

Я тоже попытался провернуть такой фокус — не прокатило! В общем, я под удивлёнными взглядами студентов с позором ретировался искать лестницу.

И что бы вы думали⁈ Естественно, её тут не нашлось. Вернее, как мне смеясь, сказал охранник — была, но пожарная, снаружи здания. Такой, знаете ли, широкий стальной трап, покрытый видавшей виды чёрной краской. Конечно же, до земли он не доставал сажени на две.

Этим меня было не остановить. До третьего этажа я добрался вполне спокойно. И тут начали́сь проблемы. Окно, возле которого мне повезло оказаться, вело в довольно большой кабинет явно начальственного вида.

Внутри, к моему удивлению, целовались две девицы. Ну, по крайней мере, так подумал я, испорченный всепроникающей толерантностью.

Я вежливо постучал в стекло. Нет ответа!

Ещё раз. То же самое!

В третий раз. Никакой реакции!

Ну как хотите. Я вас предупреждал!

Я вытащил из петли на поясе топор и со всей дури саданул им по оконной раме. Раз, другой, третий! Любо дорого смотреть! Всего с пятого раза обломки стёкла и дерева полетели вниз, а я запрыгнул внутрь.

Моё появление не произвело на парочку ровным счётом никакого действия. Тут я, старый дурак, не удержался и заорал:

— Полиция нравов, всем лежать!

Мой вопль возымел совершенно неожиданное действие. То есть вполне ожидаемое, только я был не прав относительно тех в комнате. Так вот, пара на меня таки обернулась.

Одна девица, которой едва ли исполнилось двадцать, заорала, а вторая оказалась стареющим длинноволосым «юношей», весьма надо сказать, импозантным и уже прошедшим земную жизнь до половины, а то и на все три четверти.

Он словно сошёл с обложки женского романа, какие мне случалось видеть в моём мире. Одет «юноша» был в длиннополый приталенный камзол, который я из-за неудачного угла зрения при́нял за платье.

— Вы что себе позволяете⁈ — немедленно возмутился я. — Кто ответственный за пожарную безопасность в помещение, а⁈

— Да ты знаешь, с кем разговариваешь⁈ — заорал юноша третьей свежести. — Я… я… — бедолага тяжело задышал, схватившись за грудь.

Вот честно, я искренне ему посочувствовал. Стенокардия — это очень больно. Я достал нитроспрей из аптечки, подошёл к замершему бедолаге и мрачно скомандовал:

— Рот открыл! — тот подчинился. — Язык вверх, вот так, — я брызнул ему три дозы. Всего через минуту он шумно выдохнул и схватился за виски. — Ну, что, отпустило? — проскрипел я.

Тот утвердительно помотал головой, подошёл к стулу и рухнул на него.

Я протянул ему баллончик, назидательно сказав:

— Это тебе в набор пожилого ловеласа. В наши с тобой лета согласие женщины уже должно пугать, а не радовать. А вы — девушка, не наседайте на него. У него всё-таки возраст… а то таким макаром внуки дедушку домой не дождутся…

Я добродушно похлопал мужика по спине и двинулся к двери. Впрочем, меня опередила девица, с воплем выбежавшая в коридор. Чего я не так сказал-то?

— Ну и гад же ты! — голос у юноши третьей свежести, оказался глубоким и даже, пожалуй, мелодичным.

— Ты дверку-то не закрывай, а то мне скоро вылезать, — просипел я в ответ и двинулся в коридор. На стенах висели картины в тяжёлых рамах. Тематика их мне очень не понравилась, было в них что-то скабрезное, даже не заю как это выразить.

В коридоре тем временм царил форменный бардак. Девица, на моих глазах, вопя, что есть мочи, скрылась за углом в той стороне, в которой, по моим расчётам, должен был находиться левитационный колодец.

Я успел пройти пару шагов, как одна из дверей распахнулась явно от удара ногой, и в коридор вылетел самый настоящий пират. Он носил кожаные брюки и такой же камзол. Обут флибустьер был в высокие ботфорты, а лысую голову, повязал красным платком.

Под носом его воинственно топорщились пышные усы, продолжавшиеся во всклокоченную некогда рыжую бороду с изрядной проседью.

В левой руке он сжимал довольно длинный тесак, покрытый теми самыми едва заметными голубыми письменами магии, которую я не мог разрушить. В правой держал пистолет «Люгер», или «Парабеллум» так вот и не скажешь…

Я на мгновение даже завис. Пират же, не тормозя, вскинул пистолет и скрипучим голосом, словно работал какой-то давно не смазанный механизм, заорал:

— Я дурак, бросай оружие!

Я вскинул автомат и низко пригнулся, готовясь к бою. Тут сзади меня раздался знакомый мелодичный голос:

— Репей, ты, что здесь устроил⁈ — говорила явно Лилия. Секунду она помолчала, а потом потрясённо произнесла. — Отец⁈

Вот это поворот!

Приходилось ли вам, мой дорогой читатель, видеть, как тихая отличница распекает двух возрастных учёных, один из которых к тому же целый ректор академии?

Нет? Не приходилось? Вот и я не имел чести лицезреть.

Лилия просто замерла чуть только не с открытым ртом, увидев сцену в коридоре. Уж и не знаю, что бы было, если бы ей на помощь не пришла женщина лет эдак тридцати пяти в строгом костюме, который, между прочим, шикарно на ней сидел. Я не имел ни малейшего представления, откуда она там взялась, но вид имела самой настоящей Марьванны, поймавшей двух хулиганов за шалостью на перемене.

— … учебное заведение с давними традициями, — возмущалась она, тыкая в нас неведомо откуда появившейся у неё газетой. — А вы тут устроили! Один в окно лезет, другой в таком виде по коридорам носится…

Я стоял, благоговейно внимая речи женщины, а вот Громов, бочком, бочком, отходил в сторону двери своего кабинета. В этом деле у него явно была определённая практика. Судя по эмоциональному накалу, дама дошла примерно до середины своей лекции.

Ректор, улучив момент, резко схватил меня за рукав и одним движением втащил в кабинет, захлопнув за нами дверь, которая тут же покрылась странно переливающимся сиянием. Я, честно говоря, даже опешил.

Он шумно выдохнул.

— Настоящая Шереметьева! Мы с ней в одно время в Сева́стополе учились, — уважительно проскрипел ректор. Название города он произносил на морской манер с ударением на «а». — До вечера так теперь будет, — махнул рукой пират. — А ты парень, собственно, зачем здесь?