Клац, клац, клац, клац! Стучал ближе к полудню по клавишам пишущей машинки, набивая историю освобождения эльфов и схватки с рыбой. Вж-ж-ж-жух! Перегнал я каретку, начиная новую строку и опять клац, клац, клац, клац…

— О, Ауле, что это за ужас⁈ — Эви вылетела из своей комнаты, где занималась шитьём, прошу заметить, на машине, правда, электрической, и уставилась на меня.

— Отчёт пишу, — не прекращая стучать по клавишам, ответил я. — У меня почерк отвратительный, а так будет читабельно и бумага экономится, к тому же я под копирку печатаю, сразу три экземпляра. Можно и здесь оставить, и петроградским в дело подшить.

Ни один из компьютеров, найденных мной на плеши, не работал. Не работал, и всё. Простая электроника фурычила, а вот компьютер уже без вариантов. Так что пришлось печатать на механической машинке.

— А ты никак не можешь просто написать? — возмутилась эльфийка. — Или хотя бы пойти куда-нибудь подальше, в город, я не знаю…

Я честно сопротивлялся целую четверть часа, выдумывая массу объяснений, почему мне надо работать именно здесь и вот прямо обязательно сейчас. При этом я, не останавливаясь, стучал по клавишам.

Короче, никуда я не делся. В распоряжение Эви были тысячелетия, и в том, чтобы потерять всего лишь пару-тройку часов, для неё не было ровным счётом никакой проблемы.

Так я оказался в городе, с чемоданчиком-пишущей машинкой, и кучей хабара за плечами, куда же от него деться. Я направил свои стопы к Мышкиным, скинуть рюкзак. Увы, проскользнуть незамеченным не вышло. Сад бояр-сталкеров был буквально переполнен народом.

Кого здесь только не было: пожилые дамы в строгих платьях и их степенные кавалеры, в официальных костюмах. Мужчины и женщины средних лет, кучкующаяся отдельно молодёжь и, конечно же, стайки детей, носившиеся по дорожкам и газонам.

Я старался быть незаметным. Это место я уже неплохо изучил, как раз на такой вот случай, однако народу и правда было очень много. Так что я успел поздороваться с Захаром Харитоновичем, над которым осязаемо кружилась немалая муха, ходившим под ручку с любвеобильной делопроизводительницей Юлией.

Я поприветствовал Фоку с Макаром, которые были трезвы как стекло и прогуливались аж с тремя девушками. Встретил ратмана Сергея Харитоновича с семейством. Потом Аглаю Харитоновну — мага земли, активно участвующей в ремонте замка. Она, кстати, была не замужем, и за ней увивался какой-то коварный тип гражданской наружности.

Последним я не смог увернуться от объятий Трофима Харитоновича, бывшего откровенно навеселе. Тот рассказывал толпе молодёжи, среди которой я с удивлением узнал его помощников, какую-то смешную байку из судебной практики.

Уже выворачиваясь, я услышал, как он внезапно трезвым голосом прошептал мне на ухо:

— Обожди меня на складе четверть часа, разговор есть, — сказано это было предельно серьёзно.

Я провозился с вещами минут десять, не больше. Когда Трофим Харитонович завалился в дверь, он чуть повёл плечами и оделся еле видимым магическим светом. Весь хмель тут же слетел с законника, и он заговорил:

— Ить тут, Репей, такое дело. Кошкины прознали про твои способности, и они этого так не оставят. У семейки этой вариантов не густо, им до зарезу нужно тебя вернуть. Ты, кстати, почему мне не сказал, что у главы ихнего старшенький?

— Потому что не помню, — проскрипел я. — Я из них только вот госпожу Татьяну и знаю, и то потому, что она в академии работает.

— Короче, я навёл справки, у них семейственный договор был аж с Нарышкиными, что ты на их девочке женишься, — законник вытащил откуда-то бумагу. — Документ конфиденциальный, но сам знаешь, нам кое-кто помогает с такими вещами, — он протянул мне лист, испещрённый мелким каллиграфическим почерком.

Из написанного следовало, что некто, на месте чьего имени красовалось пустая строчка, должен жениться на Эльвире Павловне Тимирязевой по достижении двадцати лет. К слову, её имя было явно вписано сильно позже.

— А почему Тимирязева? Тут же с Нарышкиными договор — не понял я.

— Девочка из младшо́й ветви их рода. Бывает, знаешь ли, — пояснил законник. — Ей сейчас едва шестнадцать. Она такая как я, или каким ты был до пустошей.

— И чего? — не понял я.

— А того! В законе чёрным по бело́му сказано, что после лишения всех прав ты сохраняешь все обязанности, все — значит все, — сказал он, тыкая толстым пальцем в договор. — Здесь про расторжение ни слова нету. Зато есть об сорока тыщах неустойки. Как их девочке семнадцать стукнет, так они требовать и преступят.

До тебя, понятно дело, им руки коротки, ты в пустоши убёг и ищи свищи, а вот товарищество они подобным иском разорят легко. Старший Кошкин ещё до твоего рождения доку́менты подписал, шантажиро́вали, наверное, а он так это дело отложил в долгий ящик.

— Нарышкин — известный сутяга. Старый лис, много кого по миру пустил и с меньшим на руках, — устало сказал законник. — Я рекомендую заплатить.

— Я понял, — устало проскрипел я. — А сколько это будет в хабаре.

— Комплектов сорок, цены-то падают, — грустно произнёс Трофим Харитонович, а то и больше. Он прошёлся по комнате и взял в руки упакованную в полиэтилен тельняшку и стал разглядывать. — Экая чудна́я… — протянул он.

Вообще-то, я мог и больше приволочь, но сорок тысяч были действительно огромными деньга́ми. Я выпендривался, рассказывая, как дам Скрягину двадцать, но делать бы этого никогда не стал.

Девушкам я тогда помог, чтобы схомутать Громова, и, следует сказать, дело выгорело. Пират умел держать слово, да и, как он сам выразился, оседлать такой поток хабара был вполне согласен. В тот раз всё получилось лучше некуда, а вот по долгам моей абсолютно официально бывшей семьи мне платить совершенно не хотелось.

— Что-нибудь ещё? — грустно спросил я.

— Ну, ещё такая оказия — скоро выкликание в местную думу. Пустоши становятся пригодными для жизни, а значит, скоро приступят к выделению их в особый регион, а из бояр там сейчас один ты обретаешься. Так что готовься, у нас тут дума городским советом называется. Она проформы ради, но есть.

— Так, а разве туда только бояре избираются? — удивился я.

— Нет, конечно, как всегда, три курии выделили от каждой по человеку. От пустошей без вариантов ты…

Вот такая вот кудрявая петрушка. Из домика я бочком-бочком двинулся на выход и совсем скоро был таков. Путь мой лежал в академию, где я узнал такое, отчего долго ещё не мог оправиться. Однако всё по порядку.

Так я оказался в библиотеке, обложившись целой стопкой книг, выданных мне Иваном Георгиевичем. Он был не столько рад меня видеть, сколько крайне заинтересован новогодним фейерверком, и на пишущую машинку в чемоданчике внимания не обратил.

Да, да, новолетие здесь праздновали первого сентября. На дворе уже несколько дней как стоял 2055 год от Рождества Христова. Вообще-то, эта неделя считалась праздничной, но пират-ректор обитал у себя в кабинете, и я смог не без трудностей, но попасть к нему.

Он, к слову, вид имел самый презентабельный, собираясь на свидание с Клавдией Ивановной, о чём с гордостью мне сообщил. Я ему чуть-чуть даже позавидовал и, пообещав предать копию отчёта о произошедшем, отправился в библиотеку.

Наконец-то я смог спокойно поработать и отпечатав черновик отчёта принялся читать и систематизировать познания о здешнем обществе. Итак, все в этом мире, кроме весьма редких выродков, в той или иной степени могли манипулировать силой.

Качество это было тренируемым, как скорость реакции или точность. Причём без тренировок способности быстро терялись.

Общество здешнее делилось на сословия. Первое — священническое, второе — воинское, оно же боярское, и третье — трудовое.

Первое сословие считалось наиболее важным. Помимо обычных обязанностей, батюшка защищал приход от самой настоящей нечисти. Тут правда требовалось не круто махать саблей или чем ещё, а изводить скверну своей подвижнической жизнью и миссионерским служением.