В этот раз я отвоевал право на жизнь, и победа имела солёный вкус крови — моей и моего врага. Он был больше меня! Он был сильнее меня! Он был быстрее меня! Он даже пах хуже, чем я! И всё равно я взял верх! Разум развалял материю.
— РИКИ-ТИКИ-ТА! — заорал я в серое небо.
Последний раз я чувствовал, что-то подобное, когда мы пробили дыру между мирами. Маленькие, жалкие человьи прогрызли само пространство, заставили вселенные повиноваться! Тогда я по-настоящему, невероятно остро ощущал, что мы личинки Бога. Каждый человечишка может быть чуточку подобен ему!
К слову, нам это порядком вышло боком, с той стороны, тоже имелись свои охотники нести миру мир любой ценой. Как и мы, они страстно желали того сладкого ощущение победы! За него чудища спокойно готовы были отдавать жизни своих собратьев.
Впрочем, долго насыщаться тщеславием я не смог. Голод брал причитающееся. Что ж, я отправился в подвал, надеясь найти там что-нибудь походящее, для разделки туши павшего врага. Спускался я со смешанным чувством, всё-таки туда мог прийти кто угодно.
Оказавшись в подвальном зале, я обнаружил, что на возвышение, которое медведь использовал в качестве лежанки, бледно светится магический круг. Руны рассыпали по стенам блики, пусть и не такие яркие, как те, что я видел, когда меня лишали имени.
Я опасливо подошёл к помосту и глянул на вязь рун. В отличие от тех, что я видел в тюрьме, эти оказались здешнему мне вполне знакомы. Так, что тут у нас? вот руна холода, вот огня, вот символ твёрдости, вот долголетия…
Кстати, нашёлся в сплетении колдовских рун и странный знак с изображением черепа и двух скрещённых кос, только кружка вокруг них не было. Я долго смотрел на глиф и вдруг вспомнил: он обозначает дар смерти.
Дары людям от Бога в этом мире бывали самые разные, но таким подарком обладают все без исключения, собственно, потому мы и зовёмся смертными. Так что спа-а-асибо, кэп! Я полностью лишён магии во всех её проявлениях.
Самое странное, что прямо в рунную вязь вписали изображение правой кисти. Таких штук здешний я раньше не видел.
Я на всякий случай обошёл круг подальше и двинулся к верстаку. Чего здесь только не было — и того не было, и этого, ни ножа, ни топора, ни пилы по металлу, ни фомки, ни молотка! Только набор напильников и стамесок, да ещё изъеденные ржавчиной тиски. Впрочем, мне больше-то ничего и не требовалось.
Я с удовольствием взял из держателя плоский напильник с грубыми насечками. Он был шириной сантиметров десять с промасленной деревянной ручкой. На его полотне не нашлись ни точечки ржавчины, ни пылинки, ни трещинки. Инструмент буквально сиял…
Если бы вы только знали, какое это наслаждение — держать в руках промасленную ручку, отполированную мозолистыми ладонями трудолюбивых слесарей?
Не знаете?
Вот и я не узнал!
Стоило мне лишь коснуться этого чуда, как напильник обратился в прах, потоками сбежавший между моими пальцами. Я в ужасе схватился за ручку долота, и оно прошелестело на залитый водой пол. Его примеру последовал и круглый, и полукруглый, и треугольный напильники, и даже набор надфилей, а потом и стамески…
Я упал на колени прямо в ледяную воду, и дико завыл. Вопль мой был в тот миг исполнен такой злобы и безысходности, что, наверное, достиг небес. О, Господи, как жесток этот мир!
Вскочив, я принялся лупить, всё, что мне попадалось под руку и под ногу: верстак, стены, двери. Я разворотил столешницу по досочке. Я плакал и кричал, не думая о том, что на вопли могут прийти дикие звери. Мне было наплевать!
Наконец гнев мой иссяк, и я буквально повалился на одно из возвышений и лежал там, сотрясаясь рыданиями.
Не знаю, сколько прошло времени, но я смог успокоиться и пошёл осматривать другое крыло. Снова пустые помещения, грязь, плесень и трещины в стенах и потолке. В дальней комнате стоял старый сундук, он весь изгнил и рассохся. Я бы прошёл мимо, если бы в свете, проникавшем сквозь провал в стене, наверное, когда-то бывший окном, не увидел вокруг ящика ржавую муть.
Сундук был доверху забит всякой рухлядью. Я нашёл здесь: зонтик, рассыпавшийся от одного прикосновения, старые башмаки без подошв, кучу промасленных тряпок, половник, пустую бутылку и… набор инструментов — великолепный, чудесный, потрясающий…
О, Господи всемилосердный! Какое это блаженство. В тканевом футляре лежали ржавоватые напильники с истлевшими рукоятками, кусок точильного бруска, небольшие клещи, коловорот без свёрл, цепная пила, гаечный ключ и о чудо! Господи, спасибо тебе, за твою безграничную милость! Я обнаружил монтажный нож со сломанным остриём и тупым лезвием. Ручка была перемотана гнилой верёвкой. Какой восторг!
Мне стало стыдно, что я так бушевал из-за тех мажорских безделушек там в зале. Я опустился на колени и попросил у Бога прощения. В конце концов, никто, кроме него, не видел моего унижения.
Однако драгоценные приобретения на этом не кончились, я нашёл целых четыре тяжеленные гайки просто огромных размеров и шайбы. Я, не медля ни минуты, попробовал накрутить их на стальной прут и совсем скоро оказался счастливейшим обладателем булавы.
Я двинулся наверх. Мой желудок настоятельно требовал еды. Я осмотрел медведя. Тот на удивление оказался дороден. Шкура его хоть местами и вылезла, но, похоже, он просто линял. В остальном же передо мной был вполне благополучный мишка, ну разве что немного мёртвый…
Я уселся на обломок балки и принялся точить нож. Не знаю, сколько я на это потратил, но уже совсем скоро я смог взрезать плотную шкуру и добраться до мяса. Тут только я понял, что медведь ещё жив.
Сердце его едва билось. Я порядком провозился, но смог найти и перерезать крупную артерию. Кровь потекла вялыми толчками. Косолапый, был при смерти, но всё-таки есть мясо ещё живого врага… Нет, это выше моих сил.
Мне хотелось бы рассказать вам: как я развёл огонь, нанизал куски мяса на прутики, а потом изжарил на углях, вдыхая терпкий аромат… Ум-м-м
Увы, я просто нашёл самый чистый кафельный подоконник и стал камнем лупить мясо, пока оно не превратилось в тонкий блин. Только потом нарезал мелкими кусками и съел.
Почему я не смог развести огонь? В книжках же это делают так легко с помощью трения или двух камней?
Нет, искры выбить несложно — трудно найти то, что от них загорится. Для этого отлично подходят чипсы или сухой лишайник. Просто здесь ничего подходящего не нашлось. Даже зажги я тряпьё из кладовки, это ничего бы не дало. Ведь дерево вымокло и прогнило настолько, что, когда я брал его в руки, иногда выжимал из него воду.
Так вот, сырое мясо порядком припахивало чем-то, то ли мочой, то ли желчью, но знаете, оно было удивительно приятным. Жуя, я ощущал на языке вкус победы!
Меня, как цивилизованного обитателя высокоразвитого государства, овладевшего ядерной энергией, покорившего космическое пространство и подарившее миру множество технологий, вырвало бы от одной мысли о таком обеде. Но голод — лучший повар! Я уплетал за обе щёки, не обращая внимания, на песок и кровь.
Сначала я жрал, потом ел, покончив с этим, стал неспешно насыщаться, наконец, даже немного покушал. Затем отдохнул и запихал в себя ещё еды и не останавливался, пока не почувствовал, что в меня точно больше не влезет. От съеденного, я так отяжелел, что, напившись дождевой воды, скопившейся в выложенном кафелем углублении в полу́ одной из комнат, снова завалился спать.
* * *
— Контакт!
Взрывная волна бьёт меня в грудь. Кто-то кричит, я падаю на землю и тут же перекатываюсь вбок, как учили ещё на срочке. В наушниках раздается голос Утёса — нашего командира:
— Обед — трёхсотый! Оказать помощь.
Я привычно скидываю рюкзак, Сыч и Горец уже волокут ко мне Обеда. Тот крутится хрипло воя. Вместе мы затаскиваем его в ямку за камень. Я откладываю в сторону свой АКМ. Сослуживцы уходят, я разоружаю Обеда. Непрерывно болтая, принимаюсь срезать с раненного штанину.
В левом бедре у него две дырки, из которых неспешно вытекает темная кровь. Я принимаюсь за тампонаду, запихивая хитозановый бинт в рану. Потом накручиваю давящую повязку. Затем, сняв с парня бронежилет принимаюсь за осмотр. И только потом вкалываю обезболивающее.
