— Зато мы знаем, где он кристаллы заряжает, — устало ответил Егор. Парень был немного старше Семёна и командовал разведывательной группой, болтавшейся по пустошам в поисках полезных вещей и данных.

— Расстегаев хотите⁈ — вдруг переключился начальник, суетливо полез в ящик и вытащил оттуда свёрток пергаментной бумаги. Пошуршав обёртками, он выставил на стол целую гору ароматных пирогов. — Берите, берите, не стесняйтесь, мне одному столько не съесть. Всё равно зачерствеют, а Марья Степановна, — так Прохор Фёдорович величал свою кухарку, — расстроится.

Она приехала из их деревни на Вологодчине и была им, скорее, родственницей, чем служанкой. Её муж погиб во время польского восстания, и она перебралась к ним, надеясь найти в Петрограде работу, а потом и мужа. Но так и осталась помогать дочери деревенского кузнеца, вышедшей за пятого сына земского доктора.

Семён с Егором, не чинясь, взяли себе по три пирога и принялись их лихорадочно жевать. Прохор Фёдорович устало повалился на своё жёсткое кресло и тоже взялся за еду. Затем вытащил штоф успокаивающей настойки с тремя рюмочками, молча налил себе и подчинённым. А потом опрокинул рюмку в рот, не дожидаясь, пока Семён с Егором возьмут свои.

Посидев немного, он в сотый, наверное, раз вытащил папку с личным делом номера 281386 или триста восемьдесят шестого, как все теперь называли парня.

История его жизни была самой обычной. Родился он в уважаемой Псковской семье в особняке в самом конце Стенной улицы, окна которого выходили на реку Великую. Самый, что ни на есть центр по тем временам, а уж теперь…

Рос парень, также как и остальные отпрыски этого рода, воспитывавшиеся в доме его главы. Оценки в школе имел средние и почти не проявлял таланта к магии. Единственным, что удавалось ему лучше других, был рукопашный бой. Эти занятия служили отдушиной в беспросветной жизни «выродка».

В семнадцать лет триста восемьдесят шестой совершил убийство и был приговорён к четырём годам на Медногорский каторге, откуда не возвращаются.

Добывавшийся там, и только там, малахит, вытягивал жизнь из животных и людей. С помощью весьма хитрой магии можно было потом заставить камень отдать накопленное. Украшения с малахитом, продлевали молодость. исцеляя при постоянном ношении многие болезни. Из рудников камень выходил уже наполовину заряженным, а заключённые редко могли протянуть там больше трёх лет.

Эта каторга принадлежала богатейшему роду империи — Юсуповым. Те шли на множество ухищрений, чтобы в шахты отправлялись молодые здоровые парни, а не гнилозубая лагерная шваль, из которой камню брать было уже почти нечего.

В деле нашлась характерная бумага — особое мнение сыскаря. Тот утверждал, что парень оговорил себя. Кто б думал! Триста восемьдесят шестой отдал долг роду, как и положено боярскому сыну. Наследник в ссоре убил собственную сестру, а свалили всё на слабосильного брата, и концы в воду.

Впрочем, судьбе словно бы этого было мало, на триста восемьдесят шестого списали чрезмерную смертность каторжан и приговорили к лишению имени с дальнейшим изгнанием в пустоши. Можно подумать, что заключённые умирали не от истощения жизненных сил.

Родичи публично отказались от парня и постарались забыть, словно он никогда и не рождался.

Вот и сказочке конец…

— Как же ты на палёной-то плеши выжил? — в который раз уже спросил Прохор Фёдорович у портрета парнишки, почти насухо выпитого малахитом.

— А может он того… То есть его настолько камень высосал, что ему теперь сколько ни влей, всё мало? — спросил Егор. Он тоже, как и большинство сослуживцев, не один раз перечитал содержимое этой папки.

— На палёных плешах, — стал объяснять, словно ребёнку Прохор Фёдорович, — повышен магический фон. Не просто увеличен, он огромен, при таком уровне, жизнь в принципе невозможна, понимаешь ты? Там даже ничего не гниёт, как упадёт, так и лежит. К слову, как там фон в пустошах?

— Растёт, родимый, — промычал Семён, явно обрадовавшийся возможности сменить тему. Он чуть помедлил, жуя ароматный пирог с треской, проглотил и продолжил. — Уже почти в два раза вырос, причём везде. Если так пойдёт, там лет через десять снова жить можно будет.

Я проснулся от удара в бок. Открыв глаза, я увидел бледно-светящийся синим наконечник стрелы, лежавшей на ложе арбалета, нацеленном на меня. Шикарная машина, скажу я вам. Плечики крепились посередине корпуса, не смещая центра тяжести, тетива была перекинута через блоки…

Надо мной возвышалась крепкая фигура, затянутая в оливковую ткань с разводами. На одежде бледно светился зелёный узор. На вид эльф казался даже моложе меня.

«Вот и конец!» — подумал я.

Голова по-прежнему кружилась и болела. Эльф снова несильно ударил меня ногой и жестом велел подниматься. При этом он как-то неудачно отступил, теряя равновесие.

Я резко присел на корточки и буквально выстрелил в него всем телом, ударив плечом в живот. И куда только делась вся эльфийская скорость и ловкость? Враг согнулся, и его лицо на мгновение оказалось напротив моего.

— Благодарю, что вылечил дочь, — одними губами, почти неслышно произнёс он, а потом добавил, — уходи на запад…

Что ж, даже эти снобы, похоже, умели быть благодарны. Я схватил рюкзак и рванул к своему алюминиевому коню. Вскочил на сиденье и, не скидывая веток, до упора выкрутил акселератор. С тихим жужжанием квадрик рванул с места. Держа руль одной рукой, второй я вытащил из подсумка гранату со слезогонкой, зацепил чеку большим пальцем, вырвал её и швырнул гранату в ту сторону, где в лесу мелькало зелёное сияние.

Дела мои были хуже некуда. Изрешечённые бронежилет и каску пришлось выбросить, и теперь я оказался почти беззащитен перед эльфийскими стрелами.

Путь мой лежал на запад весьма условно. Стояла белая ночь, и определить стороны света оказалось той ещё задачкой. Компас из-за близости электродвигателей сошёл с ума, и я просто поехал перпендикулярно берегу озера.

Погони я не замечал, только один раз где-то мелькнуло зеленоватое свечение. Учитывая моё состояние, мне могло показаться. Голова болела и кружилась, то и дело, меня тошнило. Сотрясение текло своим чередом.

Я ехал довольно долго, пока, наконец, не наткнулся на палёную плешь

Плешь, которую я нашёл, оказалась совсем небольшой — протяжённостью метров триста и полностью лишена даже остатков деревьев. В центре её находились каменные руины, на вид очень старые.

Я загнал квадрик внутрь через пролом в стене и приступил к изучению округи. Вообще, эта плешь была просто-таки усыпана разными вещами и напоминала помойку.

Я, стараясь не высовываться, обошёл её всю. Из полезного нашёл шесть патронов к дробовику, аккумуляторный фонарик и деревянную коробку с набором перьевых ручек и карандашей.

Здесь, кстати, в изобилии валялись непонятные мне предметы. Один показался мне интересен. Это было что-то вроде волчка, состоящего из множества переплетённых обручей, испещрённых чуть переливавшимися синевой, знаками, такими же, как и на перчатке. Нашлись, кстати, и символы, выгравированные обычным способом.

Так вот, эта штука работала. Шла, как часы, даже тикала. По некоторым из колец, повинуясь непонятной силе, неспешно скользили треугольные метки. На взгляд, они ничем не крепились.

А ещё волчок можно было завести, он начинал крутиться внутри ажурного корпуса. Метки при этом двигались очень быстро. Но самое странное: стоило механизму остановился, как верхняя его часть повернулась в определённую сторону, словно бы указывая направление. Как бы я ни крутил эту штуку, стрелка, если так можно её назвать, указывала всё туда же.

В общем, я решил именовать волчок чудо-компасом и оставил себе. Вдруг пригодится.

Я уже расчистил место под палатку, когда обнаружил ручную машинку для стрижки волос. Как и всё здесь, она, несмотря на снег, дождь и солнце, была как новенькая. Разве что песка в неё набилось. Я ввёл себе ноотроп с витаминами и завалился спать.