Я проиграл! Круг не разрушен, крыса жива.

Мурка!!!

Мысль о рыси вновь вызвала во мне волну злобы. Я вскочил и, не задумываясь, жахнул крысу булавой прямо по носу. Удар получился смазанным, но вот императору так не показалось. Он дико завизжал, отскочил и кинул в меня ещё одну стеклянную сферу и… ничего.

Ярость же всё врывалась и врывалась в моё существо, словно рокочущий бурный поток. Я ринулся в атаку и со всей дури засветил крысе палицей по темени. Раз! Два! Она завизжала, я не останавливался. Раздался хруст. Из трещины в черепе хлынула кровь.

Я отскочил. Пасюк завертелся. Я ударил, метя в нос. Промазал! Попал по морде. Жахнул ещё — засветил в глаз. Император верещал, а я лупил, не останавливаясь, уже не глядя куда.

То и дело раны светились, а я бил, бил и бил. Крысиная кровь хлестала во все стороны. Я весь покрылся ею. Пасюк больше не верещал. Он сосредоточенно пытался отскочить.

Я выпустил булаву, оружие стало болтаться в верёвочной петле. Вытащил нож и в три шага обогнул тварь. Та попыталась схватить меня пастью, но зубы лишь смяли тонкую жесть доспехов. Гадина прокусила их, но намотанный под металл толстый слой тряпья спас меня. Кровопотеря лишала чудовище сил.

Я рванулся, оставив пластину в зубах крысы, и оказался сбоку от их величества. Не дожидаясь, пока, он повернётся, я по самую ручку всадил клинок между рёбрами. Вытащил. В открытую рану со свистом входил воздух.

Отбежав, я что было мочи рванул в сторону, огибая крысу. Пасюк уже едва стоял на ногах, но и у меня сил почти не осталось. Я метнулся к его боку. Голова с этой стороны была относительно целой. Она вяло пыталась меня достать. Я подхватил палицу и вдарил ей по носу. Голова рефлекторно отдёрнулась, и тут я всадил нож в грудную клетку.

Ручка ножа выскользнула из окровавленных пальцев. В последней попытке спастись император крыс извернулся. Я отлетел в сторону. Нож торчал из его бока. Лёгкое ещё не схлопнулось.

Я, замахиваясь булавой, ринулся на врага. Удар, ещё. Тут он вдруг судорожно принялся разевать всё три пасти. Видимо, лезвие пропороло внутри ткани, и воздух стал заполнять плевру. Лёгкое сжалось, лишив крысу возможности дышать.

Я метнулся и вырвал-таки нож из бока чудовища. Пасюк дёрнулся и затих.

Я оглянулся. Впервые за бой я увидел, что было вокруг меня. Перекрытий не осталось, и теперь я словно оказался на дне колодца. Вверху я видел синее утреннее небо.

Еле держась на ногах от усталости, я двинулся к возвышению, где лежала рысь. Я подошёл к ней и принялся пытаться растолкать, приговаривая:

— Мурка милая, поднимайся, родная!

Она чуть приоткрыла глаза. Взгляд её был мутен. Тут только я увидел, или нет, не увидел — почувствовал, что круг вытягивает из Мурки жизнь. В ярости я ткнул рукой в светящиеся знаки. Они потускнели, но не погасли. С ужасом я увидел, как отвратительное фиолетовое сияние вливалось в них через линии, соединявшие прокля́тые узоры.

Забыв об усталости, я рванулся к другому помосту и приложил руку к изображению кисти. Миг — и знак дара смерти со скрещёнными косами замерцал ярким зелёным светом. Линии стали совсем тусклыми. Я рванул к третьему возвышению и вдавил ладонь в сияющий рисунок.

Знак черепа вновь загорелся ярко. Я метнулся к Мурке и снова коснулся круга. И тут началось. Фиолетовый свет замерцал бешеным стробоскопом. Линии на полу́ будто скорчились и весь окружающий мир вместе с ними. Казалось, сама реальность сейчас лопнет.

Мою голову изнутри будто бы что-то разрывало. В неё отовсюду стремительно вливалась мучительная муть. К горлу подкатила дурнота. Схватив Мурку, я попытался стащить её с возвышения, но сил у меня почти не осталось.

И вдруг всё кончилось: прокля́тые круги, ещё раз мигнули и погасли. Я осел, из последних сил обнимая рысь. Стащил с головы тряпки, которые намотал для защиты, а потом уткнулся в тёплый бок.

— Мурка, милая, вставай.

Голоса своего я не узнал. Он звучал совсем слабо издалека. Мне становилось всё хуже. Муть в голове словно бы плескалась, мучительно перетекая от затылка к глазам и обратно.

Я оглянулся, со всех сторон, изо всех дыр выбирались полчища крыс. Их маленькие злобные глазки уставились на нас. Надо было подниматься, сражаться, делать что-то, но сил уже не осталось.

Я погладил рысь и произнёс:

— Ну что Мурка, здесь нам с тобой и помирать…

Опираясь на возвышение, я с трудом поднялся и сжал скользкую от крови ручку булавы. У меня не осталось сил даже чтобы нормально её поднять.

Я поскользнулся и, пытаясь удержаться, схватился за рысь. Только тут я понял, что Мурка поднялась. В глазах кошки не осталось больше мути. Сейчас они смотрели хищно и зорко. Она мявкнула и лизнула меня в лицо.

В ту секунду крысы рванули к нам. Мне уже не было страшно. Моё состояние становилось всё мучительнее. В голову словно бы набили ваты. И вдруг я почувствовал, как отвратительная субстанция, переполнявшая меня, стала стремительно перетекать в Мурку.

А потом она издала победный мяв, и от неё во все стороны разлилась ударная волна такой силы, какой я ещё не видел. В мгновение ока она перемолола бежавших к нам крыс. Разнесла в пыль обломки штукатурки. Словно ветер она буквально выдула к стенам весь мусор.

Наступила тишина. Ни одна крыса больше не шебаршилась. Мне вдруг стало удивительно легко, муть из моего черепа куда-то испарилась. Дурнота пропала. Сохранилась только усталость и приятное жжение в мышцах.

Я снова был готов сражаться. Я поднялся, взглядом ища врагов, но их не было. Так мы и стояли в тишине, и тут раздался громкий каркающий голос:

— Пойрдёмрте жрать!

— РИКИ-ТИКИ-ТА!

Я выкрикнул свой победный клич в густую лазурь летнего утра, слегка подёрнувшуюся лёгкими облаками. Увы, поддержать меня было некому. Мурка с набитым ртом, что-то пробурчала, а Карл Петрович так и вовсе проигнорировал.

Сейчас было часов семь или восемь, но после драки я еле держался на ногах. И ведь не пил же, ёлы-палы, нет…

Как ни странно, но дом не рассы́пался пылью. А потому у меня появилась возможность помародёрствовать с чувством, толком и расстановкой. Впрочем, центральная часть особняка превратилась в колодец, и попасть на верхние этажи левого крыла я не мог. Ну и ладно!

Я обошёл подвал, не страшась крыс. Это они теперь меня боялись. Грызуны были слишком заняты поглощением останков своих собратьев и лишь иногда зыркали на меня глазками-бусинками. Впрочем, много чаще они бросали взгляды на тушу своего павшего императора.

Мурка с Карлом Петровичем пировали, периодически щерясь друг на друга. Видимо, делили особенно сочные куски августейшего тела.

У самой лестницы я нашёл шкафчик, взломав который, разжился ключами. Многие замки заржавели, но здесь и смотреть-то особо было не на что. Подвальные комнаты оказались камерами, рассчитанными на четверых.

Ничего себе! Здесь могли содержать до сотни пленников, и я сомневался, что их не ждало ничего хорошего. Только одна комната оказалась караулкой, и в ней я прихабарил отличную цепь. Она была чуть толще большого пальца, при том имела весьма необычное плетение, благодаря которому оказалась очень гибкой. Кажется, я смогу сделать себе новый кистень. К слову, старую гирю я так и не нашёл, то ли их величество изволили её проглотить, то ли железяку сдула Мурка ударной волной.

Увы, большинство предметов по-прежнему, попав ко мне в руки, шли прахом, но я теперь не расстраивался. Я смог разжиться набором медицинских инструментов, включая скальпели. Нашлись даже нитки в заполненных спиртом запаянных ампулах.

Были и другие радости — плоскогубцы, точильный камень и… О, чудо — туристическая карта города! На ней нашёлся самый настоящий рыцарский зал. Когда я вернулся, Мурка, лёжа возле растрёпанной туши, осоловело смотрела на воровато шебаршащихся в останках своего повелителя крыс. Карл Петрович спал, сидя на стене.