— В отместку за потерю? — вздохнул я.

Мне изначально показалось странным, что порча, наложенная сильным колдуном с использованием его жизненной энергии до сих пор никого не убила. Похоже, дело было в том, что колдунья и не особо хотела кого-либо убивать. Как это иногда случалось, преступник оказался также и жертвой. А я уже обещал Марку все ему рассказать, и не собирался нарушать обещание.

— Вероятно, — кивнула Ася. — Иначе объяснить ту боль, что я чувствую это этого предмета, я не могу.

— Поехали, — тяжело вздохнул я, вставая. — Посмотрим, в чем там дело.

Дом стоял крайним, там, где улица слободы упиралась в поле, и за полем, справа, даже виднелась крыша эллинга. Ася остановилась у калитки и ничего не сказала, только посмотрела на меня. Калитка была даже не заперта. Во дворе ходили куры, огород был прополот, крыльцо вымыто.

Дверь нам открыла хозяйка. Крупная женщина лет пятидесяти с лишним, в темном платке, повязанном по-вдовьи, с руками, которые привыкли к земле и к печи. На меня она посмотрела с недоумением и заранее подготовленной неприязнью. На Асю иначе: сразу, долго, и что-то в ее лице переменилось, прежде чем кто-то из нас открыл рот.

— Добрый день. Вы хозяйка? — спросил я.

— Я.

— Барон Петр Воронов, особо уполномоченный консультант службы МОЛОТ.

Для убедительности я показал ей свою карточку. В том числе и благодаря Марку некоторое время назад я перестал быть просто «консультантом» и теперь, фактически, мог вести расследования, проводить допросы и даже арестовывать преступников от имени МОЛОТа.

Разница между мной и настоящими детективами и агентами службы была лишь в том, что у меня не было их статуса и прав: я, например, не мог «законно» вламываться в чужие дома, даже если у меня было подозрение, что там происходит что-то незаконное.

— Чем… — она явно струхнула. — Чем могу быть полезна?

— Как вас зовут?

— Пелагея. Фомина.

— Мы войдем.

Она посторонилась.

В доме было чисто и пусто, как бывает там, где убирают каждый день, а жить не для кого. На столе остывал горшок с кашей, стояла одна миска, лежала одна ложка.

У двери на гвозде висела мужская рабочая куртка, не ее, очевидно. Ася подошла к столу и положила на него шило в тряпице. Развернула тряпицу и отошла.

Пелагея глянула на шило.

— Это не мое, — хмыкнула она.

— Ваше, — сказала Ася. — Нить порчи от него идет к вам, и я по ней пришла. Хотите, скажу, какого цвета ваш огонь? Нить того же.

Пелагея помолчала. Потом тяжело села на лавку, и мы остались стоять.

— Это моего сына, — сказала она. — Шило моего сына. Он с ним на работу ходил. Ручку сам резал, и так сильно порезался, что пришлось накладывать швы.

— Он работал на постройке дирижабля? — спросил я.

— Да. На ней и погиб. — Она сказала это, глядя в стол. — Осенью. Трос сорвался, балка пошла, он под ней стоял. Никого не судили, несчастный случай. Мне так и написали, на казенной бумаге, с печатью. Я ее сожгла.

Во дворе закудахтала курица. Я подождал, не скажет ли она еще что-нибудь, но она не сказала.

— Как шило попало в обшивку?

— Парень из его бригады пришел. После похорон. Стоял вот тут, мялся, потом сказал: тетя Пелагея, я его шило взял, вы не серчайте, я его в лодку эту заделал, в корме, там, где он работал, чтобы оно с ним летало. — Она подняла глаза. — Я ему, правда, спасибо сказала. Но потом такая на меня черная тоска нашла… — она вздохнула. — Вы знаете, насколько редко колдунье родить ребенка?

— Знаем, — кивнула Ася с непроницаемым лицом.

— Ой… — Пелагея глянула на нее, — прости, дорогая, я не подумала… Но тогда ты меня тем более понять должна! Он был моим чудом, я так гордилась, когда он закончил учиться на инженера, присоединился к такому важному проекту, государственному! — она махнула рукой, отгоняя подступающие слезы. — Ночью пошла по связи к его крови. Прошла в тот склад большой. Я давно уже не практикую, но память осталась. Умею и глаза отвести, и замок открыть, тем более в ту ночь на меня как наваждение нашло, и все чары получались не просто с первого раза, а будто бы сильнее обычного вдвое. Нашла я эту лодку летучую, нашла и то место, куда этот парень шило Витино заделал. И положила на нее, что положила.

— Зачем?

— Чтобы не летала эта гадина, которая у меня сына отобрала!

Она посмотрела на меня в упор, взглядом, полным злобы и горечи утраты.

— Они его взяли на свою стройку и вернули мне в ящике! Корона виновата! Она нас, колдунов, давит постоянно, не дает ремеслом заниматься, так вот пусть и их ремесло в этом их сарае стоит, к земле порчей придавленное! — из ее глаз уже текли слезы.

— А про людей вы думали? — спросил я, выслушав ее.

— Каких людей?

— Неделю назад на пробном подъеме тросом травмировало человека из команды. Вы положили порчу на вещь, но порча, насколько я понимаю колдовство, никогда не ломает просто предметы.

Она молчала. Этого она не знала, я видел. Судно для нее после гибели сына стало предметом ненависти, а не результатом труда и местом работы людей, таких же, как ее сын.

— Я не думала, — сказала она наконец, вся резко как-то осунувшись.

— Не думали? — переспросила Ася.

Не зло, просто переспросила, Пелагея на нее посмотрела и ничего не ответила.

— В следующий раз кто-нибудь может умереть, — сказал я. — Даже если моя спутница снимет вашу порчу, этот дирижабль будут продолжать сопровождать несчастья, вот только дирижаблю на несчастья плевать и от них будут страдать те, кто на нем летает. А если он однажды рухнет на чьи-то дома?

— Ой, не говорите мне таких страхов! — она замахала руками. — Зачем тогда пришли вы? Выдать меня этим?

Я вздохнул и задумался. Я не хотел ее выдавать. Но я пообещал Марку, что колдун будет наказан. Ну, вообще не так, я пообещал ему имя для отчета и что не сделаю ничего, что с ним не обсужу. Эх…

— Вы поедете с нами, — сказал я. Пелагея напряглась, но я поднял руки. — Не к людям короны, по крайней мере пока. Я понимаю, что вы не хотели причинять вред людям, и что вы сделали это не со злым умыслом, а просто от горя. Поэтому, раз не случилось ничего непоправимого, я бы хотел вас спасти от суда и наказания. Но в данной ситуации действовать совсем в обход закона я не в праве. Поэтому вы поедете со мной в мою Лавку и мы решим, что делать, там. В противном случае мне не останется ничего другого, кроме как сообщить о том, что мы нашли колдунью, наложившую порчу.

— Ох… — она встала, поправила передник. — Ладно, я поняла. Поедем.

Через пару часов в переговорной комнате Лавки мы остались втроем с Пелагеей и Марком. Ему я уже объяснил ситуацию и Марк смотрел на женщину с очевидным сочувствием, а вот на меня при этом с недовольством, видимо за то, как он и ожидал, что я сделал все по-своему.

— Я пообещал, что ты будешь в курсе всего, что я сделаю, — сказал ему я, — о том, что я не буду делать ничего из того, что не сделал бы ты, речи не шло.

— Прекращай демагогию, — буркнул Жаров. — Что ты собираешься делать с Пелагеей?

Ей это тоже явно было интересно, она смотрела на меня полными напряженного ожидания глазами.

— Мое условие таково: вы снимаете порчу с шила сами, сейчас, при нас. А потом даете колдовскую клятву, что больше не будете колдовать. Никогда. По сути сами себя лишите своих способностей. Вы сказали, что отошли от дел, поэтому вам это вроде как и не нужно. Комиссии мы с Асей что-нибудь соврем, чтобы вас не искали. Вас такой вариант устраивает?

Она облегченно вздохнула.

— Да, вполне. Я уже сама пожалела десять раз, что вспомнила про свое прошлое в ковене. Надеюсь тот человек, которого тросом пришибло, поправится? — спросила она Марка.

— Вроде как должен, — кивнул он, все еще раздраженно глядя на меня. — Ему сломало руку и несколько ребер, но ничего непоправимого.

— Батюшки! — ахнула Пелагея. — Кошмар какой… я, честное слово, вообще ничего такого не хотела! Поверьте, мальчики, я бы никогда! Да что там, давайте я сначала порчу сниму, потом будем все остальное решать?