— Петр не раз говорил, что у вас гениальный ум, — пожал Виктор плечами. — Если в таком уме зародилась некая идея, я готов поставить на то, что она выгорит. Рано или поздно.

Он кивнул нам троим и пошел обратно к князю. Кряжин двинулся следом, и Сема, проводив его взглядом, пошел к подносам смотреть, что там дают.

Компас я купил утром в день отъезда, в инструментальной лавке у площади, через два дома от банка. Лавочник в нарукавниках выложил три, от простого в жестяном корпусе до морского, в латуни и с крышкой.

— Вам какой, по лесу или по морю?

— По суше. Чтобы не врал.

— Тогда средний, — сказал он и больше ничего не спросил.

В номере я положил коготь на ладонь, дал ему потянуть, как он тянул всегда, в одну сторону, и держал компас рядом, пока стрелка не успокоилась. Записал в книжку: Москов, число, направление в градусах, и еще раз проверил, отойдя к другому окну. Сошлось. Хоня сидел рядом с ящиком и не спускал с когтя глаз, а когда я положил коготь обратно, придвинулся к ящику вплотную.

На перроне было столько народу, сколько бывает перед единственным поездом в стране: провожали, встречали, торговали, носильщики кричали номера вагонов. Тягач гудел впереди, над толпой стоял пар от дыхания.

Илья пошел к вагону с билетами, Сема поставил ящик на перрон, чтобы перехватить короба, и Хоня тут же сел сверху. Там он и остался. Сидел на крышке, уши прижаты к голове, и смотрел в толпу, вдоль перрона, в сторону вокзальных дверей, не шевелясь. Так он смотрел на тигра в камере.

— Петр Алексеевич, — сказал Сема тихо. — Кот чего-то видит.

Я уже смотрел туда же. Люди, шубы, чей-то чемодан на плече, двое стражников, мальчишка с газетами, дама с собачкой под мышкой. Ни одного взгляда в нашу сторону, ни одного человека, который стоял бы на месте.

«Лада. Ты кого-нибудь видишь?»

[Никого. Ни у тебя, ни у Семы в глазах, а он выше. Кот видит что-то, чего не вижу я.]

Хоня не сдвинулся, пока Сема не поднял ящик вместе с ним и не внес в вагон. В купе он слез, устроился между ящиком и дверью и так и остался сидеть.

Поезд тронулся. За окном пошли склады, потом заборы, потом поле. Только когда последний дом Москова пропал из окна, Хоня опустил уши и лег к ящику, уткнувшись мордой в крышку.

В столице я сделал то же самое на второй вечер, в библиотеке, где у нас висела большая карта империи, от Холодного моря до океана, с Каменным поясом посередине.

Коготь на ладони потянул сразу, едва я его взял. Я записал второе показание под первым и сравнил: разные.

[Подсвечу, где скажешь. Угол другой, я вижу по стрелке. Ненамного.]

— Что это ты делаешь? — Варя поднялась с улицы, в шапке, со снегом на плечах, и встала рядом, глядя на компас и на книжку. — Это то, что Лада говорила про тот коготь?

— Да. Направление, куда он тянет. Одно из Москова, одно отсюда.

— И если провести две линии, они где-то встретятся.

— Если он тянет туда, куда тянет, а не просто на восток.

— Дай я проведу. — Она уже вынула из кармана линейку и мелок.

Я отдал ей компас и книжку. Она приложила линейку к Москову, выставила угол по транспортиру из своего чертежного набора и повела линию через полкарты, медленно, не торопясь. Потом вторую, от столицы. Лавка подсветила их снизу, тонко, чтобы было видно, где сходятся.

Сошлись они за Каменным поясом, где города стоят редко и подписаны мелко. У Байкала. Варя постучала мелком по месту, где линии пересеклись.

— Полстраны.

— Больше. Туда и дороги еще нет.

— Мы поедем?

— Точно не сейчас, — покачал я головой. — Может быть, даже не в этом году. Эта вещь лежит в ящике и никуда не торопится, а у нас весной выборы.

Варя посмотрела на меня так, будто собиралась спорить, и не стала.

Хоня в этот момент встал и лег вдоль ящика, как в поезде.

Снизу по лестнице поднялась Зоя, уже закрыв кассу.

— Пока вы катались в Москов, у тебя тут завелся конкурент, — сказала она и остановилась у стола. — Три заказчицы отказались, все три из хороших домов. Я проверила: на Проспекте открылся салон. Называется «Дом Апостофина». И там под стеклом его вещи, настоящие, вроде как.

Варя отвернулась от карты.

[Чьи вещи?]

— Его, — сказала Зоя. — Апостофина. Так, во всяком случае, написано на карточках под стеклом, а карточки там с гербовой печатью какой-то комиссии. Нож для бумаг, чернильный прибор, пара замков, тетрадь. Публика ездит смотреть, как в музей, только в музее не продают артефакты, а там продают.

Варя стерла мел с пальцев салфеткой и подошла ближе.

— И три заказчицы из-за этого отказались?

— Три из тех, кого я успела спросить. Две сослались на родню, третья сказала честно: у Воронова, конечно, хорошо, но школа мастера теперь на Проспекте, а тут просто старый дом. Это не ее слова, если что. Это из газеты.

Я положил компас на книжку. Зоя глядела на меня снизу вверх и ждала, что я спрошу, а я прикидывал: она уже опросила заказчиц, съездила на Проспект и все решила за меня, пока я катался по Москову с котом и ящиком. И решила, скорее всего, правильно.

— Какой газеты?

— Утренней. Там еще приложено письмо, подписано Навским. Что дом у пруда достоин уважения как памятник, но наследие мастера живет не в стенах, а в руках, и руки эти теперь на Проспекте.

[Откуда у них его вещи, Зоя?]

— Не знаю, — сказала Зоя. — На карточках написано «из частного собрания». Чьего, не написано.

[Ты сама видела?]

— Ну, конечно, надо же знать конкурентов в лицо. К тому же я думала, что это обман, и собиралась рассказать тебе по приезде, но, похоже, там все по-настоящему и официально.

— Завтра после обеда я туда съезжу, — сказал я. — Посмотрю, что за конкуренты.

— Мы съездим, — сказала Варя. — У меня после двух занятий нет. И не делай такое лицо.

«Дом Апостофина» занимал первый этаж углового дома на Проспекте, в той его части, где под тротуаром лежат теплые плиты и снег не задерживается даже в феврале.

Три окна в два человеческих роста и шириной с проспект, за ними свет и бархат, над дверью вывеска золотом по черному, у двери швейцар в ливрее, который открыл нам раньше, чем мы дошли до ступеней. У тротуара уже стояли три экипажа и ждали.

Внутри было три огромных зала, с коврами, огромными люстрами, позолотой и в целом все было «дорого-богато». В первом ходила публика: две дамы с компаньонкой, господин в бобровой шубе нараспашку, молодая пара, еще кто-то за колонной.

Витрины стояли вдоль стен — с товарами, и посередине, застекленные, в которых на бархате, лежали вещи, при каждой карточка с гербом. Пахло воском и духами. У нас в залах так не пахло никогда, у нас пахло деревом и медью. Было сразу видно, что это место для показухи.

Варя взяла меня под руку и пошла рядом: спина прямая, шаг ровный, лицо вежливое. Я поймал себя на том, что рядом с ней подтянулся сам.

Гостей водил и показывал им товары, немногочисленные по сравнению с нами, но, судя по ценникам, исключительные, а также реликвии Апостофина, высокий, узкоплечий человек лет сорока пяти, в хорошем темном сюртуке. Руки у него были рабочие, с темными пятнами от травильной кислоты на пальцах, так что он вряд ли был просто коммивояжером.

— Чернильный прибор, времен его службы при дворе, — произнес он у второй витрины. — Контур питания по ободу, чернила не сохнут и не замерзают. Это на самом деле довольно простая работа, хотя и выполненная с присущей магистру идеальностью. А вот нож для бумаг рядом я не понимаю, и врать вам не стану. Контур на нем замкнут одной линией, без узла. Как это работает, неизвестно до сих пор!