— Илья заканчивает маскировать поврежденный контур, — развел я руками. — Если бы ты снова поступил как гадина, я бы не сказал тебе, где он.

— Умным себя считаешь? — я еще никогда не видел его в таком гневе.

— Вполне.

— Тестируешь меня, как лабораторную крысу? Смогу ли пройти лабиринт собственной совести?

— Я все жду, когда ты решишься сказать что-то вроде: «И не стыдно тебе?» — вздохнул я. — Но, похоже, ты достаточно много думал за этот год, чтобы не позволить себе такого, хотя мысль, уверен, крутится в голове. Считаешь, что я — гнида, раз ставлю эксперимент на друге?

— Сейчас ты скажешь, что я был куда большей гнидой, — Виктор потер переносицу.

— Это даже не обсуждается, — хмыкнул я. — Но дело не в этом. Ты уже взрослый мальчик, быть гнидой — твой осознанный выбор, и хотя я рад, что ты пытаешься исправиться… вроде как, если бы ты решил иное, я бы и слова не сказал. Просто уехал бы обратно в Екатеринград, и все. Ко мне у тебя никаких претензий больше нет, да и, признаем оба, сейчас мое влияние таково, что у тебя просто не получится серьезно мне навредить, даже имея огромный банк за спиной. Так что твоя душа меня не волнует.

— Лена? — он поднял брови.

— Конечно. Она тебя боготворит, это видно, и любит куда больше родителей, как бы это ни было странно. Да, она может, как ты выразился, смотреть на тебя оленьими глазками, когда ты замысливаешь недоброе, потому что по-хорошему, ей не пятнадцать, а десять или двенадцать максимум и она до сих пор считает, что зло бывает только в сказках. Но если бы ты продолжил вести себя как злодей, она бы рано или поздно прониклась этой идеей. Я, да и ты, чего уж там, надрывались все эти годы ради спасения ее жизни не для того, чтобы она набралась от тебя дерьма.

— Я… — он как-то весь осунулся. — Я правда стараюсь.

— Охотно верю. И понимаю, как может быть непросто снова стать человеком, когда столько лет давил в себе человечность. Поэтому, после того что ты предложил Матвею Ильичу, мы с Ильей починим контур в твоем банке и открытие пройдет без сучка и задоринки. Но, думаю, ты и сам понимаешь, что человеку, которому ты испортил жизнь, нужны не только деньги. И, собственно, в самом начале я остановил тебя, чтобы сказать именно это. Ты сейчас фактически предлагаешь ему купить у него его прощение. Сожалею, но, если ты и правда хочешь стать для Лены хорошим братом, это делается не совсем так.

Виктор посмотрел на Сабурова. Тот — на Виктора. Он явно многое понял из нашей перепалки, и теперь видел Виктора другими глазами, но это по большому счету мало что меняло. Как я сказал недавно Ивану Архиповичу, важна искренность.

— Я… — Виктор сглотнул. — Я прошу прощения за то, как поступил с вами и вашим делом. Вы этого не заслужили и моему поступку нет оправданий. Я не собираюсь врать, что буду вымаливать прощение или каяться до конца дней. У меня нет на это времени. Но я правда сожалею.

Сабуров молчал несколько долгих секунд, а потом вдруг низко поклонился Виктору.

— Спасибо вам, — произнес он, после чего развернулся и просто вышел, прижимая шапку к лицу.

Узел мы поправили за час, как и ожидалось. К двум часам дня от узла Сабурова остались лишь ровные линии контуров.

В полдень назначенного дня, когда часы на башне отбили двенадцать раз, в операционном зале стало тесно. Двести с лишним человек, если считать по шубам в гардеробе, и это был чуть ли не весь Москов, который что-то значил: лица, которые я видел в газетах, и лица, которые в газеты не попадают, потому что платят за это.

Князь с семьей стоял у возвышения, сухой человек с усталым лицом, рядом княгиня и трое детей, младший все время тянул старшего к двери в хранилище, и его все время возвращали. Илья, Сема и я встали справа от лестницы в хранилище, так, чтобы видеть и дверь, и зал. Кряжин стоял за спиной у Виктора, шагах в двух.

Виктор говорил с площадки у двери хранилища, коротко и без удовольствия.

— Банк открыт. Хранилище внизу, два зала и малый, ячейки распределены, у каждого из вас есть ключ. Спускайтесь, смотрите, пробуйте. Я не люблю длинных речей, так что все, что я хотел сказать, вы прочтете в договорах.

Засмеялись, большинство наигранно. Дверь хранилища открывали четверо, как положено, и зал двинулся вниз сразу весь, не группами, толпой, и дети князя впереди.

Сема пошел вниз следом за последними, посмотреть самому. Я знал, что ничего не будет. И все равно, когда внизу зашумело и в малый зал набилось человек сорок, я спустился до поворота лестницы, откуда было видно дверь малого зала, и смотрел на нее, пока не заболели глаза.

[Все в порядке, милый, не переживай так. Ничего не происходит.]

Ничего и не произошло. Дверь открывалась ключом и закрывалась ключом, как ей и полагалось. Через полчаса зал потянулся обратно наверх, и слуги пошли с подносами с закусками.

Виктор подошел к нам не сразу, сначала к князю, к двум банкирам, еще к кому-то. Пришел с бокалом, из которого не пил.

— Бумаги по Пятницкой ушли вчера, — сказал он мне, как говорят о счете. — Дом цел, в нем сейчас склад. Выкупаем.

— Где сейчас Лена, кстати?

— Она собирает вещи, — хмыкнул Виктор. — Чтобы этот банк заработал нормально, нужно еще много что сделать, так что я собираюсь остаться тут минимум до лета, и Лена убедила отца отпустить ее в Москов. Перевод в местную школу уже оформлен, так что к началу семестра она будет тут.

— Скучаешь?

— Да, — кивнул он, подумав.

— Не забывай это чувство, — я невесело улыбнулся своим невеселым мыслям. — Когда начнет казаться, что проще поступить по-старому, думай о том, как по ней скучаешь, даже если она будет сидеть в соседней комнате.

— Сколько тебе, говоришь, лет? — ухмыльнулся Виктор, явно не имея в виду ничего кроме шутки.

— Иногда кажется, что слишком много, — вздохнул я.

Виктор, привыкший, что на подколки я обычно отвечаю тем же, кажется, даже смутился. По крайней мере тему он перевел неожиданно резко.

— Ладно. — Он повернулся к Илье. — Теперь с вами. Кряжин мне передал, со слов Семена, что у вас есть мысль насчет дороги. Звенья с контуром, без насыпи, земля спекается от самих поездов. Так?

Илья посмотрел на Сему. Сема развел руками.

— Ну я сказал Юре. Кто ж знал, что Юра докладывает.

— В общих чертах так, Виктор Петрович, — сказал Илья. — Это пока только мысль.

— Мысли я тоже покупаю. Я готов дать на это деньги.

Я смотрел на него и видел, что он учуял деньги раньше, чем понял, что это за вещь. Это, кажется, был его особый дар, с которым я даже близко не мог поспорить — нюх на выгоду.

— Что ты покупаешь, Виктор? Дорогу или Илью? — встрял я.

— Я покупаю долю в деле.

— Тогда давай сразу. Деньги твои, и это поддержка, за нее спасибо. Решения по дороге, какое звено, куда, когда, с кем, только Ильи. Твоего голоса там нет и не будет.

— Это мои деньги.

— Твои, — кивнул я. — Деньги. Илья не продается.

Виктор поставил бокал на подоконник.

— Без права решать я эти деньги по сути просто дарю.

— Тогда не о чем говорить, — развел я руками. — Если это будет стоящая идея, она в итоге прорвется и без тебя, просто это будет дольше. Выбирай.

Он думал недолго. Я видел, как он прикидывает, что дороже: доля в потенциально крайне выгодном деле или право командовать.

— Отчеты мне раз в полгода, письменно, можно без выкладок, но с честным описанием ситуации, и право забрать деньги, если дело встанет. Это не решения, это условия.

— А что ты на меня смотришь? — развел я руками.

Виктор повернулся к Илье, и Илья первый раз за разговор выпрямился.

— Вас это устраивает? На таких условиях?

— Устраивает, — сказал Илья и сразу добавил, торопясь, будто боялся передумать: — Но я должен сказать сразу, Виктор Петрович, чтобы вы знали, во что вкладываете. Пока что это просто концепт, и даже так я не решил многих важных проблем. Например, что делать с подмытием на склонах. Я вообще не знаю пока, решается ли это. Я вам не продаю готовое.