— Хозяин.

— Понятно. Но вы не колдун, и говорить мне не с вами. — Она посмотрела на Асю, которая стояла рядом со мной. — С вами. Вы колдунья, правила знаете. Девочка принадлежит ковену матери, а учили ее без позволения. Ссориться я не хочу. Я пришла за своим.

Ася молчала. За ее спиной стояла Даша и смотрела в пол.

— Откуда ковен узнал, где она? — спросил я.

— Нам принесли весть, — ответила Корх. — По правилам, через вестника. Вестнику заплачено.

— Вот он, ваш вестник. — Я кивнул на лестницу, где Сема держал приведенного из испытательной комнаты, где он ночевал, Лыткина, за плечо, не сильно, как держат в толпе ребенка. — Сергей Лыткин. Он продал весть о Даше вам и еще одному северному ковену, он не знает, какому, и, я так понимаю, отношения к Даше он никакого не имеет. Кстати, а можно увидеть какие-нибудь доказательства того, что вы из «хорошего» ковена?

— Говорить, похоже, мне все-таки придется с вами.

— Придется, — кивнул я.

Она снова посмотрела на Асю.

— Можно с вами наедине?

Ася поймала мой кивок и показала на дверь комнаты переговоров. Они ушли туда, вернулись через пять минут. О том, что там происходило, я собирался расспросить Лавку потом.

— Она не врет, — подытожила Ася.

— Хорошо. Вернемся к нашим баранам. Лыткин Дашу продал еще одному покупателю. Тот бы ее тихо забрал, а все подумали бы на вас. Он мне сам это рассказал. И, кажется, очень гордился.

Корх долго молча смотрела на меня. Потом пошла к лестнице.

Сема отпустил плечо Лыткина раньше, чем она подошла, и отступил. Корх взяла Лыткина за правую руку, за кисть, и провела по тыльной стороне его ладони большим пальцем, один раз, сверху вниз. Он вскрикнул. На коже осталась тонкая темная черта, вроде ожога.

— Мы не торгуем людьми, — сказала она ему тихо. — Не покупаем и не продаем. А нас сделали ширмой. Теперь тебя узнает любой из нас, в любом городе. Носи это с позором.

Она отпустила руку. Лыткин держал ее перед собой и смотрел на черту, и Сема снова взял его за плечо, теперь крепче.

— Он не колдун, — сказал я ей. — Знак ваш пусть носит, но судить его будет корона. Сегодня же за ним приедут.

— Берите. — Корх вернулась к прилавку. — Он мне больше не нужен. Но девочка нужна.

[Молчи. Она скажет сама. Я вижу.]

— Девочку вы не возьмете, — сказала Ася.

Сказала негромко и спокойно.

— Не возьму? — Корх смотрела на нее без злости. — По какому праву?

— По общим правилам. Даша моя ученица. Я беру ее здесь и сейчас. А ученицу колдуньи пятого ранга и выше ковен забрать не может. У меня шестой.

Корх долго смотрела на Асю.

— Шестой. В ваши годы. — Она протянула Асе руку, и Ася ее пожала. — Тогда я ее забрать не могу. Скажу ковену, что девочка учится у вас. С вами никто связываться не станет.

Даша за спиной Аси чуть не села на пол, ноги ее не держали.

— Ирина Михайловна. — Я достал из-под прилавка синюю тетрадь; страницу со вторым покупателем я переписал еще ночью. — Это его тетрадь. Тут все девочки, которых он продавал, и кому. Возьмите, вам нужнее. Проверьте, какие данные тут настоящие, а какие — фальшивка.

Она взяла тетрадь, открыла, прочла первую страницу и закрыла.

— Я их найду. — Она убрала тетрадь под пальто. — Спасибо вам, барон.

Она ушла. Хоня успокоился, только когда ее шаги стихли на улице.

Марк забрал Лыткина днем. Вечером я нашел Асю в лаборатории. Она стирала меловой круг и складывала стержни в коробку. На меня она не посмотрела.

— Я ее взяла, — сказала она. — Теперь назад не отыграешь.

— Знаю.

— А я не знаю, смогу ли. — Она положила в коробку последний стержень. — Я ведь знаю только, как учила Аглая. Пока интересно, учит. Стало неинтересно, бросает. Я другого не видела, Петя. Боюсь, что и я так же.

Она закрыла коробку и только тогда посмотрела на меня.

— Ты сегодня встала за нее против целого ковена, — сказал я. — Аглая бы так не сделала. Значит, ты уже не такая, как она.

— А если я устану? Учить, объяснять, быть мудрой и понимающей, как ты.

— Тогда скажешь мне. Вместе что-нибудь придумаем.

Ася помолчала, потом взяла со стола мел и сунула в карман.

Наверху, в столовой, все уже сидели за столом, дожидаясь ужина. Даша вошла вскоре после нас и с порога начала:

— Простите, я не знала, что так получится, я не…

— Стоп, — сказала Ася. — Вот тебе первый урок, колдовство потом. Не извиняйся, если не виновата. Ни передо мной, ни перед кем.

Даша стояла в дверях и молчала. Видно было, что ей опять хочется извиниться.

— Садись, — сказала Ася. — Теперь ты официально часть этого дома. Привыкай.

Сема внес пирог. Яблочный, в высокой форме, тот самый, который Даша пекла к Новому году.

— По Дашиному рецепту, — сказал он. — Это за ученицу.

Зоя молча подвинула тарелки.

[У меня в доме две колдуньи. Такого еще не было.]

Даша села, и Сема положил ей первый кусок. Никто не начинал есть, пока она не взяла вилку.

Магограф застучал в девятом часу, когда я сидел над чертежом дверей для малой канцелярии и пытался понять, зачем двору четыре двери там, где хватило бы двух.

[Петя, тебе лента идет. Из Новограда.]

Из Новограда мне писали редко. Сема каждый месяц получал оттуда письма от матери, длинные, на трех листах, с приписками отца на полях, но магограммы в Лавку из Новограда не приходили, по-моему, ни разу. Я отложил карандаш и пошел в комнату магографа.

Аппарат еще стучал. Лента ползла из щели, подрагивая, и ложилась кольцами на поднос. Я дождался, пока стук оборвется, и оторвал ее.

Подписано было: Лука Матвеич Жаров. Я не сразу вспомнил, но потом память все-таки подтянулась: ратуша, купель, зеленая вода, из которой я вылез, не чувствуя рук, и широкий краснолицый человек в купеческом сюртуке, который первым подошел ко мне после обряда и с порога перешел на «ты».

Хлеботорговец из Новограда, лет шестидесяти, зеленый камень в перстне на толстом пальце. Он звал меня в Новоград, не по делам Ложи, а просто так, пирогов поесть. Я обещал, но прошло три года, я был в Новограде один раз, по делу, и до него не доехал, хотя от трактира Петровых до его улицы было, как я теперь понимал, минут десять ходу.

«Петр. Банк, с которым я работаю двадцать лет, не продлевает мне кредит. Причин не называют. А знакомый человек из того же банка советует по-родственному быть весной в определенный день в отъезде, тогда, говорит, все уладится. Думаю, ты понимаешь, что это значит. Лука».

Я прочел это два раза. Что это значит, я понимал. Ему говорили не появляться в день голосования.

[Я прочла и не поняла. А если человека в тот день просто не будет? Ну уехал, и что? Я понимаю, что это важно, но не понимаю, чем. Мы с тобой читали про Ложу, но в правила выборов я, признаться, тогда не вникала.]

Я сел на стул у аппарата. Объяснять было лучше вслух, вслух самому становилось яснее.

— Голосующих в книге рода триста восемьдесят семь человек. Чтобы стать главой, мне нужно сто девяносто четыре. Больше половины всех, кто в книге, а не больше половины тех, кто проголосовал. Разницу понимаешь?

[Понимаю. Если человек не пришел, он не просто не голосовал. Он как бы против.]

— Да. Пришел и голосовал против, или не пришел вовсе, для счета это, в общем, одно и то же. А вот если пришел, но не проголосовал, то как бы за. Так старейшины придумали, чтобы на бумаге выглядело по-честному.

[Это как? Пришел и молчишь?]