— Так, — сказала Лара и встала. — Я ее кормить. Как позову, все к столу, и чтобы без «сейчас, последнюю». Второй раз звать не буду.

— Мы знаем.

— Вот и хорошо.

Она вышла, Соня у нее на плече притихла. Дверь осталась открытой, из коридора пахло пирогом.

Варя дорисовала крыло и спустилась на две ступеньки, так, чтобы лицо было вровень с моим.

— Я…

— Я знаю, моя хорошая, — кивнул я.

Она сняла с рукава уголь, посмотрела на пальцы.

— Я хочу такую же. Нашу.

— Я тоже, — кивнул я. — Но как же твоя учеба?

— После учебы, — подумав, твердо ответила она. — После того как я закончу, мы поженимся и заведем малышку. Или малыша.

— Можно двоих, — улыбнулся я.

— Можно, — кивнула она, тоже широко улыбнувшись.

— Или троих?

— Только если ты будешь мне помогать с ними.

— Ты сомневалась в этом? — с наигранной обидой спросил я.

— Тогда может сразу пятерых? — хихикнула она, обхватывая мою шею руками.

— Только если ты будешь мне помогать с ними, — улыбнулся я, мягко ее целуя.

Ася с Семой уехали накануне, на северо-восток: Ася хотела сама посмотреть на тот ковен, который хотел забрать к себе Дашу без права, Сема при ней. Зоя сидела у кассы, я за прилавком перебирал мелочь из ремонта, когда вошел человек с часами.

Часы он нес в обеих руках, без обертки, и поставил на прилавок осторожно и медленно, они явно были тяжелыми. Каминные, корпус из темного дерева, слева от циферблата фигурка мужчины, справа фигурка женщины. Стрелки не шли.

— Стоят, — сказал он вместо «здравствуйте». — Давно. Я их на распродаже взял, уже лет сколько, думал починю и перепродам, но все мастера говорят, что не могут понять, что не так.

Я положил руку на корпус.

— Что же, посмотрим, — протянул я, а между тем мои губы сами собой растянулись в улыбке.

Наконец-то они были у меня.

Я повернул корпус к себе и открыл заднюю дверцу. Клеймо было там, где и должно быть, под механизмом. Я закрыл дверцу.

— Я их у вас куплю, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Я чинить принес.

— Я понял. Я предлагаю купить.

Я назвал цену. Он открыл рот и закрыл.

— За стоячие?

— За эти.

— Зачем они вам? У вас же не часы, у вас артефакты.

— У меня мастерская, пойдут на запчасти.

— Я брал за двадцать пять тысяч, — нахмурился он.

Часы этих денег действительно стоили.

— Я дам тридцать.

— За часы на запчасти?

— Либо берите, либо и дальше носите по мастерским в поисках того, кто их починит и тратьте свое время, — пожал я плечами.

— Ладно. — Он отнял руку от корпуса. — Берите.

— Зоя, — сказал я, — оформи, будь добра.

Зоя уже шла с книгой.

— Имя, адрес, — сказала она ему заученным уже голосом. — Вещь ваша, не заложена, не спорная? Расписывайтесь здесь. И здесь. Вот деньги.

Он расписался, где показали, получил деньги, пересчитал и еще раз посмотрел на часы, уже с моей стороны прилавка, пожал плечами и ушел.

Часы я разбирал несколько вечеров подряд, после закрытия, когда в мастерской никого не было.

Поломка нашлась в первый же вечер, в узле хода: их когда-то роняли, и от удара сорвало ось, а дальше все проржавело вокруг. Контуры были ни при чем, я их только посмотрел и больше не трогал. Ось выточил новую, вычистил, собрал, завел. Маятник качнулся, еще раз… и встал.

Я разобрал их снова и ничего не нашел, собрал, и маятник опять остановился.

[Я тоже не понимаю, почему они стоят, милый…]

Пружина была заведена, колеса ходили, анкер цеплял как надо, я проверял его на свет и на слух. Будто их кто-то держал за маятник. Это было неприятно. Я предполагал, что в них есть какая-то тайна, но была очень высока вероятность, что из нерабочих часов я ничего не вытащу. Чтобы не просто сидеть и гадать, я отодвинул корпус на край верстака и занялся фигурками.

От того же удара пострадала женская. Скол был у основания, она съехала на своем штифте, застряла и смотрела теперь не на мужчину, а в сторону, и довернуть ее рукой не получалось: штифт пошел косо и держал.

Варя спустилась из скульптурной за водой и остановилась у верстака, когда я поправлял штифт, сняв с него фигурку.

— Что с ней?

— Погляди, — я протянул ей куколку в изящном платьице.

Она взяла фигурку, повертела, посмотрела на скол, провела по нему ногтем.

— Я заберу. Хочу поправить. Ты не против?

— Нет, конечно.

Она завернула фигурку в тряпку, которой я вытираю руки, и положила в карман передника.

— А часы?

— Стоят. Не знаю почему. И меня это тревожит. Это не просто часы, мне бы очень хотелось, чтобы они заработали, это может быть важно.

— Они пойдут, — сказала Варя. — Я ее сделаю, и они пойдут.

— Я уверен, — кивнул я.

Шумела вода. Она шла по желобу вдоль всей стены, к станкам, и от нее в гранильне стояла неприятная сырость. Григорий Саввич провел меня сам через цех, к дальнему столу, где у него держали камень на выбор.

— Вот, — сказал Тураев. — Этот лоток привозной, этот наш. Выбирайте, Петр Алексеевич.

Привозной был чище и светлее, его было приятно взять в руку. Я взял, посмотрел на свет, положил обратно. Здешний был серее, с мутью внутри, зато, когда я проверил его маной, заметил, что уложенные внутри линии держались дольше и не плыли. Я отобрал несколько кусков из местного лотка, Тураев, по-моему, ждал, что я возьму другое.

— Наш, точно? — сказал он с некоторым уважением и благодарностью в голосе.

— Ваш.

— Вам для чего, если не секрет?

— Для артефакта.

Он кивнул и не стал спрашивать дальше. Второй маяк я собирал сам, по тетрадям Апостофина, и то место, где он описывал, как вести линию по камню, лежала у меня не первую неделю, потому что подходил далеко не каждый камень под такие контуры.

Резчик подошел со своим фартуком, мокрым спереди, и я показал ему на бумаге, что мне нужно: плоскую сторону и скос, и где скос должен кончаться.

— Скос под каким углом?

— От тридцати до сорока, — ответил я.

— Грань полировать или оставить матовой?

— Матовой. Полировать не надо вообще.

— А кромку снять?

— Кромку не трогать. Она мне нужна острой.

Он посмотрел на меня, на камень, снова на бумагу, и, кажется, решил, что спорить с тем, в чем не понимаешь, не стоит.

[Возьми на один больше. Первые ты испортишь.]

— Через несколько дней, — сказал резчик. — Если треснет, доберу из того же лотка.

Варя принесла фигурку вечером и поставила на штифт сама. Скола не было и в помине. Женщина снова смотрела на мужчину через циферблат, как ей и было положено. Я завел часы, толкнул маятник. Он остановился на втором качке.

Варя явно расстроилась, но тут в дверь постучали, и вошла Даша с тетрадкой.

— Петр Алексеевич, Ася велела каждый вечер держать огонек и записывать, сколько продержался. Я держу, но он не растет. Который вечер одно и то же. Я боюсь, что я делаю что-то не так. Вы говорили, что можете как-то с ней связаться. Можете спросить ее, в чем дело?

— Она сказала, что он должен расти?

— Нет.

— Значит, так и надо. Если бы она ждала, что вырастет, она бы так и сказала.

Она кивнула, но не ушла. Осталась у двери с тетрадкой и смотрела не на меня, а мимо, на верстак, на часы, и я подумал сначала, что ей нравятся фигурки. Но что-то в ее взгляде меня зацепило. Я встал и подошел к часам.

— Ты что-то видишь? — спросил я.

Варя насторожилась.

Даша подошла и остановилась, не доходя шага.

— Они живые, — сказала она. — Только спят. Кого-то ждут.

— Откуда ты знаешь?

— Они как Лиза, — объяснила она, подумав. — Только очень слабые. Наверное, поэтому вы их и не видите. Оно маленькое, в самой середине.