Пошли по часовой, и это вообще не было похоже на ведомство в позапрошлом декабре, которое прошло по залам, заглянуло в двери и ушло, оставив справку. Эти доставали рейки, рулетку и кучу артефактов, измеряющих уровни маны, ее распределение, расположенные в стенах контуры и так далее в каждом зале, один записывал, трое мерили, а Буслаев руководил.

— Контур дома, — сказал он мне во втором зале. — Откуда он начинается?

— Контур питания идет от якорной комнаты по несущим стенам.

— Покажите.

Мы спустились к якорю, и пока шли по лестнице, я прямо-таки чувствовал недовольство и уже почти гнев Лавки. И я мог ее понять: по сути сейчас Буслаев «заглядывал ей под юбку», если не похуже, ведь якорь, по сути, являлся сердцем Лавки.

Он осмотрел симбиоз механики и древесных корней, похмыкал, глянул на меня.

— Ладно, сюда я команду не отправлю. Мне слабо верится, что нечто подобное мог создать кто-то кроме Апостофина.

— Кто вас учил, Андрей Ильич?

— Один из его людей. Ученик его ученика, если считать по-честному. — Больше он об этом не сказал. — Поэтому и смотрю строже прочих. Мне есть с чем сравнивать.

— Спасибо, — кивнул я.

В мастерской Илья встретил их у верстака, вытер руки и рассказал про все приборы так, что уже двое из комиссии записывали, не поспевая: назначение, мощность, эффективные рабочие характеристики и так далее. Он не сбился и ни разу не сказал «примерно». Буслаев спустился в изоляционную камеру сам, постоял внутри, постучал палкой в пол и поднялся молча.

В подвале мерили бассейн. Рулетки не хватило, мерили в два приема: двадцать пять метров, записали. Один из них спросил, зачем в доме такой бассейн, и я, не скрывая удовлетворения, ответил: «затем». Такие вещи объяснять я был не обязан и не намерен.

Про баню спросили, где котел. Я ответил, что воду греют контуры, и показал, где.

В лабораторию Ася впустила их сама, встала у стола и вся прямо излучала враждебность, однако, в отличие от ее ожиданий, ее баночки комиссию не интересовали. Они, как и везде, померили ману, покивали и ушли.

В библиотеке они пробыли дольше всего. Осматривали полки, просматривали корешки, Буслаев снял с полки несколько книг, прочитал оглавления и поставил назад. Потом Зоя позвала обедать.

За обедом командовала она. Рассадила так, что Буслаев оказался напротив меня, а молодые члены комиссии у окна, разлила суп сама, Сему к столу не пустила, чтобы он не сказал лишнего.

Все это время дом молчал. Ни одной лампы, которая зажглась бы раньше, чем я щелкнул пальцами, ни одной двери, которая открылась бы сама. Я привык, что Лавка в каждой комнате, и в этот день чувствовал ее так, как чувствуют человека, который стоит за спиной и старается не дышать.

Воздух в залах был плотный, как перед грозой, и свои это чувствовали тоже: Зоя дважды проводила рукой по шее, Сема, когда я заглянул на кухню, поежился.

После обеда прошли второй этаж, площадку наверху, и под вечер, когда в окнах уже синело, вернулись в первый зал, откуда начали. Буслаев обошел прилавок, задержался у Лизы, у Хони, который сидел на углу. Посмотрел на меня, будто ожидал, что я как-то намекну ему на то, где еще можно поискать проблемы.

Они ушли в шестом часу. Буслаев на крыльце обернулся, оглядел дом с улицы, снизу вверх, окна и башенку, и пошел к саням последним.

Зоя заперла за ними дверь и повернула ключ дважды, хотя дом запирался и без ключа. Варя стояла на лестнице, Сема спустился из кухни. Все мы услышали одно и то же: в глубине дома, в пятом зале, где не было ничего, кроме пустых стеллажей и ящиков под новое, зажегся свет. Погас. Зажегся снова. Потом что-то тяжелое проехало по полу.

— Я сам, — сказал я, и они остались в коридоре.

В пятом зале то горели все лампы разом, то гасли по одной, не по порядку. Стеллаж у задней стены ехал вдоль нее, медленно, скрипя ножками по плитам, доехал до угла и поехал обратно. Ящики, которые стояли штабелем, разошлись по залу и стояли теперь каждый отдельно, как люди, которые поссорились. Было тепло, даже жарко, и воздух гудел на той ноте, на какой он гудит перед переходом.

[Весь день. Я молчала весь день. Они трогали меня, осматривали, изучали, даже в якорную комнату спустились! Как будто я — просто какой-то исследовательский материал! Бесит!]

Я сел на ближний ящик. Он был холодный и пах стружкой.

— Куда ты дела запасные лампы? — спросил я. — Те, что лежали у входа в коробке. Коробки нет.

[В стене. Я их убрала со стеллажом, чтобы они не начали еще и его мерить!]

— Верни потом. Илье нужны.

Стеллаж доехал до угла и встал.

[Тебя не бесит?]

— Бесит, — кивнул я. — Но на то, на что не можешь повлиять, нет смысла тратить эмоции. Тем более что все уже закончилось.

[Что будем делать?]

— С «Домом Апостофина» или с Устюговым и Навским?

По стенам прошла волна мелкой дрожи.

[Не произноси при мне этого названия. Со всеми ними. Что будем делать?]

Я вздохнул.

— Пока что ничего. Мы не можем ввязываться в противостояние с ними на их территории, когда у нас выборы на носу. Навский ладно, но вот Устюгов точно что-то выкинет.

[И, что, нам это просто проглотить?]

— Смеешься? Я отвечал и на куда менее серьезные уколы в нашу сторону, а на этот раз они умудрились задеть тебя лично. Естественно, мы им отплатим. Но месть — блюдо, которое стоит подавать холодным. Лучше подготовиться и ударить так, чтобы они никогда не забыли. А пока что надо разобраться с этой чушью про то, что ты недостойна статуса наследия Апостофина.

[Хорошо! С чего начнем?]

Я усмехнулся.

— Думаю, для начала мы организуем большой званый вечер!

— Через неделю, — сказал я Зое на следующий день, когда у прилавка никого не осталось. — Вечер. Наверху, в праздничном зале, и залы внизу открыть, пусть ходят. Я хочу, чтобы они посмотрели не на вещи под стеклом, а на то, кто сюда приходит.

Зоя не спросила, зачем. Она достала из-под прилавка книгу заказов и чистый лист.

— Сколько будет гостей?

— Сколько влезет.

— Тогда два списка. Мой из моих заказчиков и второй пусть делает Леонид Карпович, у него вся твоя столица в голове.

Леонид Карпович разослал приглашения до ночи, а через три дня положил передо мной две стопки, большую и малую.

— Ответили все, Петр Алексеевич. А это, — он тронул малую, — девять писем от тех, кого мы не звали. Просят приглашение, ссылаются на общих знакомых. Трое на одного и того же, которого я не знаю.

— Брать всех.

— Я так и думал.

Зоя дождалась, пока он уйдет с обеими стопками к себе, и спросила, не отрываясь от книги:

— Лада при гостях как?

— Никак. Лучше, конечно, не показываться. Хотя гости — не проверка, они не будут всматриваться также внимательно.

[Да уж. Сто человек с бокалами мне не страшнее пятерых с приборами. Только пусть стулья не ставят вплотную к стенам, я не хочу к утру обои в заплатах.]

— Отодвинем, — кивнула Зоя.

Князь Андрей Романов приехал на четвертый день, после полудня, без письма и без герба на санях, и Зоя провела его в комнату бесед прежде, чем я успел выйти из мастерской. Когда я вошел, он сидел в кресле у стола, прямой, и чай перед ним стоял нетронутый.

— Я ненадолго, барон. — Он не встал, и я сел напротив. — Двору нужно защитить архив малой канцелярии. Четыре двери и само хранилище, контуры по описи, работу кончить к лету. Работа не секретная, об этом можно говорить, и я скажу об этом сам, на вашем вечере, если вы не против. Приглашение я получил.