Дамы покивали, как будто что-то поняли. Господин в шубе спросил цену ножа, но мастер с вежливым выражением пояснил, что реликвии не продаются просто так, лишь на специальных аукционах, а для покупки на месте есть товары в общих витринах.

— Контур одной линией, — спросил я, подходя. — Вы ведь пробовали повторить?

Он поднял глаза поверх голов дам.

— Пробовал. И не раз. Линия рвется на замыкании, если нет узла. Выходит, он замыкал как-то иначе. Я читал одно заключение по чтецу из Магерита, там автор пишет, что у таких вещей линия положена от замыкания, а не к нему. Но, хотя я примерно осознаю технологию, повторить не возьмусь. — Он чуть наклонил голову. — А вы ведь и есть тот автор? Приятно познакомиться, Петр Алексеевич.

— Лестно, что вы читали мой небольшой труд, — кивнул я вместо ответа. — К сожалению, вас в лицо я не узнаю…

— Ланцов, Арсений Гаврилович. Управляющий и мастер-артефактор «Дома Апостофина». Прошу прощения, но я продолжу экскурсию.

Он повел группу дальше, к замкам в соседней витрине, и оттуда раз оглянулся на нас, а мы с Варей еще немного походили и остановились у витрины, стоявшей отдельно, в простенке между окнами, там, где на нее падал дневной свет.

Под стеклом лежала тетрадь. Серая, в картонной обложке, раскрытая на развороте, и на левой странице был чертеж фасада. Дом с высокими окнами, арка сбоку, круглая башенка в заднем углу.

Я узнал его прежде, чем прочел мелкую подпись внизу. Справа шли расчеты столбиками, а по полям, тем же мелким почерком, наискось, заметки: «десять, не больше, иначе не свести», «девятый не сходится, думать», и ниже, отдельно, что-то совсем неразборчиво.

Лавка молчала секунду, не больше.

[Это я. Это он писал, когда меня еще не было. Петя, она лежит тут, как картинка, и на нее смотрят люди в шубах.]

«Вижу.»

[Ее можно купить? Или купить все, что здесь есть, и не торговаться.]

«Ну, таких денег у меня точно нет, извини. К тому же ты сама слышала, вещи Апостофина покупаются только на особых аукционах».

[Тогда ее прочтут. Кто-нибудь прочтет поля и догадается, в чем дело. Он или кто-нибудь еще!]

«Я ее заберу. Не сегодня и не отсюда, но заберу».

[Скоро?]

«Скоро».

Она не ответила, но часы в кармане стали теплее.

Варя стояла рядом. Чертеж она разглядела раньше меня, я видел, как она к нему наклонилась, а теперь глядела не на тетрадь, а на меня, и под руку держала крепче, чем надо, чтобы просто идти рядом.

Лавка была права. Кто прочтет эти поля внимательно, тому не нужно будет ничего объяснять. Если не доказательство, то по крайней мере подозрение в ее разумности появится. Но пока что публике это было неинтересно, публика разглядывала дом и красивый почерк, а Ланцова, кажется, не интересовала просто записная книжка, он к ней даже экскурсантов не подводил. Что же, пока хватало и этого.

Он догнал нас у выхода, когда швейцар уже держал дверь.

— Приходите без публики, — сказал он. — В понедельник утром никого не бывает. Покажу то, что не под стеклом, и спрошу про кое-что, если позволите.

— У меня тоже есть вопросы, — кивнул я, и мы вышли на Проспект.

Письмо пришло через четыре дня, с вечерней почтой, и Зоя принесла его наверх прямо к столу ужина, вместе с двумя газетами, когда Сема только разрезал пирог.

— Читайте, — сказала она. — Все. Потом будем говорить.

Голос у нее был такой, что Сема положил нож. Письмо было на плотной бумаге с гербом: Императорская комиссия по охране наследия извещала барона Воронова, что в связи с поступившими обращениями назначает исследование дома у пруда во всей его полноте, с осмотром помещений, контуров и конструкций, и просит обеспечить доступ в понедельник с девяти часов утра.

В газетах, не только в этой, как потом выяснилось, обнаружились также заметки о том, вполне ли заслуженно наша Лавка носит звание кандидата в наследие империи, если наследие это теперь живет на Проспекте.

— Исследование, — повторила Ася. — Исследование чего? Хотите сказать, они залезут в подвал, в башню, войдут ко мне в лабораторию?

— Войдут.

— А если не пускать? Если я закрою дверь и скажу, что там идет работа, которую нельзя прерывать? Это правда, между прочим.

— Тогда они напишут, что в доме есть помещение, куда комиссию не пустили, и этого хватит. — Я говорил тише, чем обычно. — Откажем комиссии, и лишимся статуса кандидата, а это большой удар по неприкосновенности Лавки. Откуда это письмо, я догадываюсь. Навский с Устюговым постарались, как и с «Домом Апостофина». Поэтому в понедельник в девять мы открываем двери.

Ася посмотрела на меня еще немного.

— В лабораторию они войдут только со мной. Я сама покажу, что в банках. Никто ничего не трогает без меня.

— Ну, на другое я и не рассчитывал.

— Лавка в этот день никуда не уходит, получается? — спросила Варя.

— Ну да. Хотя, может быть, они захотят посмотреть на магию перемещения, тогда придется показать. Как бы там ни было, ссориться с официальной комиссией не стоит, тем более что скрывать нам нечего.

Никто не возразил.

[Я могу показать им дом. Весь. Как он есть, с нутром, с ходами в стенах, с тем, как я переставляю ящики. Пусть пишут в своих бумагах что хотят, пусть попробуют назвать это конструкцией.]

— Не показывай сама, если не попросят. И, надеюсь, ты понимаешь, что показывать, что ты живая, тоже нельзя.

[Конечно. Буду тише воды ниже травы и даже тень спрячу.]

— Пирог стынет, — сказал Сема и снова взял нож. — Капуста с яйцом, замешано на простокваше, корка с маслом. Кто сейчас не съест, тот будет есть холодным и жаловаться.

Он положил первый кусок Асе, и она его взяла, не глядя.

В понедельник Лавка осталась в столице. К Ланцову на Проспект я съездил, и это была довольно продуктивная беседа об артефактах, но ничего о «Доме Апостофина» кроме и так общедоступной информации мне узнать не удалось.

Я до сих пор не был уверен, понимает ли он, что «Дом» — это попытка Устюгова и Навского ударить меня побольнее, но он был достаточно квалифицирован и умен, чтобы не вестись на мелкие провокации и ничем не выдавать внутренние секреты «Дома». Собственно, как и я, потому что про Лавку — наследие того же Апостофина, что бы там ни писали газеты, он меня тоже расспрашивал довольно активно.

В половине девятого Зоя поставила на прилавок чайник и чашки, Илья ушел в мастерскую и нарочно взялся за работу, которую можно было бросить в любую минуту, Ася закрыла за собой дверь лаборатории, Даша осталась с ней, Сема остался на кухне. Хоня сидел на правом углу прилавка. Лиза в раме смотрела в зал.

Стены были теплые. Теплее, чем надо, и я один раз провел по косяку ладонью, проверяя, не слишком ли, и решил, что чужие, видимо, спишут это на печи.

Они пришли без пяти девять, пятеро, все в шубах, и первым по крыльцу поднялся старик. Прямой, сухой, в шинели старого покроя с барашковым воротником, с палкой, на которую он не опирался, а держал ее на весу и, войдя, сразу показал ею на потолок.

— Пять метров. Или без малого. Неплохо. — Он повернулся ко мне правым ухом, и я понял, что левым он слышит хуже. — Буслаев, Андрей Ильич, председательствую. Со мной господа члены комиссии, их имена в бумаге. Нам нужен день, барон, и нужен кто-то, кто отвечает за дом. Вы?

— Я. Со мной Зоя Павловна, совладелица. Чай на прилавке, обед в полдень наверху, если вы позволите себе час.

— Позволим. — Он уже смотрел не на меня, а на пол у прилавка, на стык плит. — Начнем отсюда и пойдем по часовой. Приборы!