Поцеловав Варю, я пошел к князю прощаться: сани ему подали первому.

Последние же сани отъехали во втором часу, а Ланцов и вовсе не уехал. Он дождался, пока Зоя закроет дверь за газетчиками, и попросил показать мастерскую, если не поздно. Пальто он уже надел. Я повел его через коридор, открыл дверь в мастерскую.

Он обошел верстак, посмотрел на отжигатель, на зажимы. Потом расстегнул пальто, вынул из внутреннего кармана плоский сверток в бумаге и положил на верстак между нами. Развернул.

Та самая тетрадь.

— Откуда?

— Из витрины.

— Вы поняли, что я имею в виду.

— Когда вы были в «Доме» в первый раз, я заметил, что вас заинтересовала эта тетрадь, больше, чем что угодно другое. Признаюсь вам, она моя. Из моей небольшой коллекции вещей Апостофина, состоящей из всего трех предметов, из которых два — это даже не артефакты. Я много читал ее в прошлом, и попытался изучить еще раз, когда вы ушли, но так и не понял, в чем дело. С собой сегодня я взял ее на тот случай, если обвинения моих работодателей и мои подозрения окажутся ложными, чтобы отдать ее вам в качестве извинений. Так и вышло, и вот, отдаю.

[Какой он, оказывается, хороший!]

— Спасибо, — кивнул я, принимая тетрадь двумя руками.

— Не расскажете, в чем причина вашего к ней интереса? — чуть заговорщицки поинтересовался он.

Я помолчал, обдумывая.

— Вы читали пометки на полях? — наконец спросил я.

[Милый!]

«Сама сказала, что он хороший».

— Да, конечно, только это не что-то, связанное с артефактами, — он пожал плечами. — Я, признаться, даже не понял, что он имел в виду, посчитал, что это просто поток сознания гения, который мне не суждено постичь. Так дело было в них.

— Я этого не говорил, — улыбнулся я.

— Понял вас, — он улыбнулся в ответ.

Потом кивнул, застегнул пальто и пошел к выходу сам, не дожидаясь, чтобы его проводили. Зоя открыла ему и закрыла за ним.

[Она у нас…]

— Да, Лад. Все сложилось как нельзя лучше.

Наверх я ее не понес. В подвале, в нише за бассейном, мне открылась сейфовая комната.

[Клади сюда. Будет в максимальной сохранности.]

Я положил тетрадь на полку обложкой вверх.

— Ты ведь не против, если я ее буду иногда почитывать?

[Шутишь? Конечно, читай сколько хочешь! Только не читай ночью. Не хочу, чтобы ты недосыпал.]

Стена сошлась, и я пошел наверх.

Решение комиссии пришло в четверг, с посыльным в форменной шинели. Зоя держала конверт за уголки, как горячий, пока я не взял его у нее из рук и не вскрыл.

Статус кандидата в наследие империи за домом у пруда сохранялся без оговорок. Под решением стояло пять подписей, и первая была Буслаева, крупная, с нажимом.

— Я это в рамку поставлю, — сказала Зоя. — Под стекло. Пусть стоит на самом видном месте.

Варя пришла с занятий и принесла новость, которую в училище передавали с утра: Полине, ее подруге, рассказала тетка, которая обедала у Сухотиных, а до этого у Сухотиных обедал Навский.

— Он сказал при всех, за столом, что «Дом Апостофина» это глупость, в которую он сам никогда бы не вложился, — Варя пересказывала, стараясь не играть голосом, и у нее не получалось. — И при этом очень злился. Как думаешь, на кого?

— На Устюгова, очевидно. Оказывается, «Дом» они организовали не вдвоем. Ну, либо он спрыгивает с тонущего корабля, что на самом деле тоже вполне в его духе.

«Дом Апостофина» в итоге продолжил работу, его не стали закрывать. Но Ланцов оттуда действительно уволился, а человек, которого наняли на его место, судя по отзывам, был скорее торгашом, чем мастером, и хотя продажи реальных артефактов вроде как даже поднялись, умения поддержать статус «хранителя наследия» у него не доставало и довольно быстро оно превратилось просто в еще один магазин, пусть и с очень элитным товаром.

Неделю спустя за ужином Варя положила вилку и сказала, что у них в училище скандал, и такой, что ректор второй день не выходит из кабинета.

— Старший курс скульпторов отлил к его юбилею бюст. Бронзовый, в натуральную величину. Поставили в актовом зале на постамент, ректор прослезился, всех благодарил. А на третье утро сторож пришел открывать зал, а бюст ухмыляется.

— Бронзовый? — спросил Сема.

— Да, представьте! А потом и вовсе начал строить рожи! То ухмыляется, то подмигивает. А к обеду лицо как лепили, и будто никто ничего не видел. А на прошлой неделе приехала комиссия из министерства, их повели в актовый зал показывать дар выпускников, и он им высунул язык.

Илья поперхнулся. Даша с краю стола смотрела на Варю, забыв про тарелку.

[Язык я видела. Через Варину брошь, она стояла в третьем ряду.]

— Ректор кричал полчаса, — продолжала Варя. — Теперь говорит, что отчислит весь старший курс, если виновный не назовется до конца месяца. А подозревают Полину. Потому что она с нашего курса ходит к старшим в литейную, и потому что у нее брат учится на артефактора. Ну и потому что надо же кого-то подозревать, ректор ее давно недолюбливал, потому что она как-то растрепала о его романе с одной из преподавательниц.

— Отчислить за это? — Илья положил ложку. Он говорил быстрее обычного и сбивался. — Это же глупость! Чтобы бронза меняла лицо, туда надо было что-то поставить до заливки и рассчитать, чтобы оно не сгорело. Это, Петр Алексеевич, еще надо уметь, я бы сам с первого раза не рассчитал.

— Правильно говоришь, — кивнул я.

Варя глядела на меня через стол. Я смотрел на нее в ответ. Конечно, мы виделись каждый день, но из-за того, что она набрала себе кучу факультативов в новом полугодии, в том числе по выходным, если не происходило чего-то вроде недавнего званого вечера я видел ее лишь за ужином и потом в спальне, а с утра она вставала едва ли не раньше меня и сразу убегала.

Ей самой это было не в тягость, наоборот, я давно не видел ее такой светящейся, но мне не хватало общения с ней.

— Я посмотрю, — сказал я.

— Что посмотришь?

— Бюст. Проверю, кто виноват.

— С чего это ты? — Варя подозрительно сощурилась.

— Хочу проводить с тобой больше времени, — ответил я совершенно честно.

— Правда? — она покраснела. — Тогда хорошо. Но у нас посторонних в классы не пускают. Совсем. Даже родителей.

— Значит, войду не посторонним.

— Кем? У нас художественный институт, а не артефактный, где тебя бы приняли с распростертыми объятьями.

Я подумал немного, после чего усмехнулся.

— Я пойду натурщиком.

Варя посмотрела на меня так, будто я предложил выйти на площадь в чем мать родила. Здесь натурщики были совсем иного толку, не то что в Иберии.

А потом она, кажется, уже выбирала себе место, откуда меня лучше видно. Одно лицо сменилось другим быстрее, чем Сема унес тарелку.

— Ты будешь сидеть, как скажет Ракитин, — сказала она. — Молча.

— Хорошо.

— И на меня не глядеть, пока я рисую. Вообще. В окно гляди.

— Хорошо.

Варя кивнула, очень довольная, и взялась за чай с таким видом, будто продала мне что-то втридорога, и мы оба, конечно, это знали.

— Только одного класса может быть мало, — сказал я. — Натурщик сидит два часа и видит двадцать человек. А бюст отливали не в классе рисунка. Кто там у вас в литейной, кто в буфете, кто с кем шепчется на лестнице, а за студента я не сойду.

— Не сойдешь, — согласилась Варя так быстро, что Ася фыркнула в чашку. — Даша сойдет.