Даша, сидевшая с краю, подняла голову.

— Ей семнадцать. Первокурсницы ровно такие. Вольнослушательницу Ракитин пропустит, тем более начало полугодия. Походить, посидеть в буфете, послушать, о чем говорят.

— Я? — Даша перевела глаза с Вари на меня и обратно. — Варвара Дмитриевна, у меня и платья такого нет. Чтобы на первокурсницу.

— Платье найдется.

— Я могу проводить, — тут же вызвался Илья, сразу же заметно смутившись. — Утром. Мне все равно в ту сторону за проволокой. Это не… Я просто могу.

Ася поставила чашку.

— Проводишь.

Даша посмотрела на Илью, тоже чуть покраснела, потом на Асю.

— Я никогда ни за кем не ходила, — сказала она. — Я не сумею следить.

— А следить и не надо, — сказала Ася. — Что услышишь, принесешь, разберем. Просто слушай внимательно, мы на тебя чары слуха наложим.

— Хорошо, — сказала Даша в стол. — Я попробую.

Класс рисунка оказался длинной комнатой под стеклянным скатом, где свет падал сверху и ложился на все одинаково: на мольберты, расставленные тремя полукругами, на гипсовые головы вдоль стены, на помост у торца, где стоял венский стул с продавленным сиденьем. Человек двадцать уже сидели по местам и делали вид, что вообще не смотрят на дверь.

Ракитин был маленький, круглый, с бритой головой, и на рукаве у него лежала угольная пыль. Он взял меня за плечо, как берут мешок, усадил, повернул мне голову к окну, положил мою руку мне же на колено и отступил посмотреть.

— Так. Два часа. Через час перерыв. Дышать можно, шевелиться нельзя. Сидели раньше?

— Сидел. Давно.

— Оно и видно, что давно. — Он повернулся к рядам. — Варвара Дмитриевна у нас скульптор, но рисует со всеми, значит, и натурщика рисует со всеми. На оценку. Что он ее жених, меня не касается, и ее сегодня тоже.

— Да, — пискнула Варя, не поднимая головы от листа, и больше ничего не сказала.

Минуту класс только шуршал. Потом сзади, за мольбертами, один сказал другому, негромко, но для такой комнаты вполне достаточно:

— Это же Воронов.

— Какой?

— Барон. Тот, который в газете был, с посольством.

— Он за бюстом приехал. Точно. Помяни мое слово.

Головы качнулись в мою сторону и обратно, Ракитин прошел между рядами, и шепот почти стих. Я сидел, как велено, только глаза уходили к рядам сами: кто смеется, кто шепчется, кто уткнулся в лист и не поднимает головы. Девушка в первом ряду, у окна, стриженная коротко, смеялась громче всех и рисовала, насколько я мог судить по обратной стороне листа, хуже всех.

[Смотрю через Варю. Она сидит ровно, рука не дрожит, молодец. Стриженая в первом ряду, которая громче всех, это Полина, Варина подруга, Ракитин на нее все время косится. Старших тут нет, тебе не на кого смотреть.]

— Натурщик!

Ракитин стоял внизу, у самого помоста, и смотрел на меня снизу вверх.

— Вы смотрите на класс. Класс смотрит на вас, это его работа, а ваша работа смотреть в окно. Голова к окну, глаза туда же, и пусть там остаются.

— Простите, — сказал я и перевел глаза на окно.

В окне была крыша соседнего флигеля, снег на ней и труба, из которой шел дым. Дым я разглядывал до самого перерыва.

В перерыв класс поднялся и разбрелся к окнам. Варя подошла ко мне с листом, повернутым от меня, и сказала шепотом:

— Мне понравилось тебя рисовать. Может быть дома повторим, уже без посторонних?

Я наклонился поближе.

— Только если позволишь мне тоже нарисовать тебя. С обнаженной натуры.

Она покраснела до ушей, глянула на лист, на меня, снова на лист и пошла к своему мольберту.

Даша отчитывалась в лаборатории, на второй вечер, стоя у двери, хотя стул был рядом. Руки она держала за спиной, как на экзамене.

— Меня быстро приняли за свою. Я ничего не говорила, села в буфете в углу, и ко мне подсели две девочки со скульптурного, спросили, куда я поступаю, и я сказала, что еще выбираю. Они стали советовать. Потом мы ходили смотреть мастерские, а на второй день они меня сами нашли и опять позвали.

— Что про бюст?

— Про бюст говорят очень много. — Она смотрела в пол. — Бюст лепил весь старший курс, по очереди, но я услышала, что заливку делал один человек. Это не все знают, так как старшие по идее должны были заниматься этим тоже все вместе, но они свалили это на него. Захарьин, его зовут Митя. Он лил ночью, один.

— Один? — переспросила Ася, не поднимая головы от сита. — А что-то про этого Захарьина еще знаешь?

— Что на ректора у Захарьина зуб. Осенью, на просмотре, ректор при всем курсе снял его лепку головы со станка и расплющил об пол. Это мне один парень рассказал.

— Какой? — тут же переспросил Илья.

— А Полина? — Ася подняла голову от сита, проигнорировав ревнивца. — Говорят, что это она.

— Полина не виновата. — Даша подняла голову и посмотрела прямо. — Я слышала. На лестнице, между этажами, она стояла с Захарьиным и сказала ему: я не скажу, даже если выгонят всех. Он ничего не ответил. Они меня не заметили.

— Погоди. Все думают на Полину, а она знает, кто это, и молчит? — Выходило слишком складно.

— Да. — Даша не отвела глаз. — И еще. Сегодня в буфете опять рассказывали, как бюст показал комиссии язык, и все смеялись. А Захарьин встал и ушел.

[Я бы мальчика прикрыла. Ректор, судя по всему, если не сам виноват, то в любом случае тот еще фрукт. Только осторожно, Варе там еще учиться.]

«Прикрою.»

— Это все, что я нашла, — сказала Даша. — Простите, если этого мало.

— Более чем достаточно, ты большая молодец.

Даша промолчала, и видно было, что похвала ей, пожалуй, тяжелее работы.

— Сядь уже, — сказала Ася. — И давай теперь про ректора. Что про него говорили, как есть.

Сторож сидел в своей будке у ворот с истопником, и между ними лежало домино. На Варю он поднял глаза и опустил. На меня он посмотрел дольше, но Варя уже шла через двор, не оборачиваясь, с таким видом, что идти за ней было естественнее, чем останавливаться.

Варя приоткрыла дверь актового зала, вошла первой, встала так, чтобы видеть коридор, и придержала створку ногой.

— Он под окном, — сказала она. — Иди. Я тут.

Бюст стоял на постаменте в торце зала, между двумя окнами, и свет уличного фонаря ложился ему на лоб. Лоб был высокий, с залысинами, щеки полные, усы книзу, губы сжаты ровно. Курс лепил не шутку, а подарок к юбилею, и лепил хорошо: человек на постаменте был именно таким, каким хотел бы себя видеть сам.

Я положил ладонь ему на висок.

Бронза была ледяная. Под ней, на глубину пальца, сидели три ярмарочных приборчика, такие ставят в деревянные головы, которые должны строить рожицы, если кинуть монетку. Кто-то сшил их в один, и заливку они выдержали. Работали они от утреннего света из восточного окна, а к полудню гасли. Я долго не убирал руку. Кто-то в двадцать лет сделал такое, за что я сам взялся бы не сразу.

[Вытащи его. Прямо с куском бронзы, пусть у ректора во лбу будет дыра, он ее заслужил.]

«Нет. Лицо портить не буду. К тому же мы не знаем, что этот парень сделал, чтобы получить такое от ректора. Мало ли.»

Но на самом деле работы тут было немного. Я провел силу по шву туда, где три контура сходились, и перекрыл им свет. Под ладонью чуть дрогнуло, и все. Теперь лицо у бюста останется таким, каким его вылепили.

— Сторож, — сказала от двери Варя, негромко. — Идет сюда.

— Готово.

Я убрал руку. Варя прикрыла створку, и мы стояли в темноте и слушали, как шаги прошли мимо, остановились у соседней двери, кто-то подергал ее, и шаги пошли дальше. Когда они стихли, она спросила, не поворачиваясь:

— Ну что там?

— Три ярмарочных артефакта, сшитые в один.

— В бронзе? Они же сгорели бы.

— Эти не сгорели. Кто-то над ними хорошо поработал.