— И ты их там оставил?

— Я их выключил. Чтобы вынуть, надо резать лицо.

— Только попробуй, — сказала Варя. — Ребята старались. — Она вышла в коридор первой. — Что дальше?

— Надо найти этого Захарьина и поговорить.

— Ну, если другие ребята заставили его лить эту голову, возможно, он и сейчас в литейной.

— Здравая мысль. Пойдешь со мной?

— Да, но постою снаружи. Не хочу лезть, когда ты будешь очередную заблудшую душу наставлять на путь истинный.

— Так ты это видишь? — усмехнулся я.

— Ты старый и очень мудрый, — улыбнулась она. — То, что ты используешь эту мудрость во благо другим — одна из причин, почему я каждый раз влюбляюсь в тебя еще больше.

Она притянула меня к себе и поцеловала.

— Ну, тогда у меня просто нет выбора.

Литейная помещалась в полуподвале, с печью в торце, и печь, еще не остывшая после дневной плавки, потрескивала, и от нее пахло горелой глиной. Захарьин был там, как Варя и подумала. Один. Варя довела меня до двери и осталась в коридоре.

Он стоял за станком посреди мастерской и лепил из глины, в кожаном переднике, с закатанными рукавами. Парень был такой длинный, что над станком ему приходилось сутулиться, ростом с Сему, наверное. Но еще по-юношески нескладный, и в нем не чувствовалась та сила, что была у Кристины и ее брата, которые несмотря на худобу смотрелись внушительно. На станке стояла женская голова, глинянная. Я узнал Полину.

Он услышал, как я вошел, но не обернулся, правил стекой скулу.

— Похожа, — сказал я. — Только брови у нее в жизни гуще.

— Знаю. Я до них еще не дошел.

— Знаешь, кто я?

— Петр Воронов? — он кивнул. — Знаю. Институт гудит от того, что вы появились. Я уже тогда понял, что теперь меня вычислят, когда услышал эти слухи. Все-таки я не то, чтобы активно скрывался. На самом деле, если бы Полину обвинили, я бы сам признался, не допустил бы, чтобы она пострадала из-за меня.

— Я отключил бюст.

Он замер, потом неловко ткнул стекой в щеку.

— Ночью там обычно заперто. И охранник.

— Меня Варя провела. — Я подошел к станку с другой стороны, чтобы видеть его лицо. — Ты объединил три артефакта в систему так, что они пережили заливку расплавленной бронзой. Я такого еще не видел. Где ты этому научился?

— Сам. — Он не поднял глаз. — Два раза сгорело, на третий получилось. — Он выпрямился. Глаза у него были красные, будто он две ночи не спал. — Вы ректору скажете?

— В зависимости от того, что ты мне скажешь. Насколько я понял, это была месть за инцидент с твоей работой, которую он уничтожил. Но мне интересно, откуда все началось.

Он, наконец, отложил стеку.

— Вы ведь в курсе, что обучение в институте дорого?

— Конечно, — кивнул я. — Но вроде как есть гранты.

— Да, есть. Однако, так как это институт художеств, сложно объективно оценить, кто больше достоин стипендии. Попадаются уникумы, про которых сразу ясно, что они заслуживают грант, но это не часто, и почти всегда мы боремся за право учиться тут бесплатно.

— «Мы»? — переспросил я. — Ты — стипендиат?

— Я им был четыре года, — кивнул он. — Но это право пересматривается каждый год. И перед старшим курсом меня лишили стипендии.

— Ректор мухлюет с деньгами? — нахмурился я.

— Нет, насколько мне известно, — покачал он головой. — Дело намного проще и тупее, признаться. Летом я подрабатывал в ателье моего дяди. Он занимается созданием артефактных манекенов для элитных магазинов.

— Отсюда и навыки в артефакторике?

— Ну да. Я помогал ему с лепкой, потому что каждый манекен должен быть уникален. Ну и параллельно нахватался у его мастера-артефактора всякого. В частности, как защищать артефакты от высоких температур особым типом контуров.

Он ненадолго замолчал, собираясь с мыслями.

— В августе неожиданно привалило сразу штук шестнадцать заказов. Дядя пообещал мне двойную ставку, если помогу сделать всё в срок. А деньги мне нужны: стипендия покрывала только обучение, на жизнь я ничего не получал. Согласился. Только в результате не успел сдать портфолио работ для конкурса на грант. Буквально на день просрочил.

— И ничего уже нельзя было сделать?

— Я надеялся, что можно. Когда всё дорисовал и доделал, побежал к ректору. Просил добавить меня в конкурс. Я бы понял, если бы он отказался. Но он согласился, заверил, что всё будет, и я расслабился. Спокойно продолжил работать у дяди.

— А портфолио на конкурс так и не попало? — догадался я.

— Именно. Через полторы недели пришёл узнать результаты, а оказалось, что ректор его даже не подал.

Он досадливо поморщился.

— Если бы сразу отказал, я бы попытался обратиться к кому-нибудь из членов комиссии или ещё что-нибудь придумал. Но он ведь пообещал! А когда всё выяснилось, было уже поздно.

— И пришлось самому платить за обучение?

— Все деньги, что получил от дяди, на это ушли. Ещё и немало занял у него в счёт следующих месяцев.

— Из-за этого вы и поссорились?

— Не сразу. Мне было очень обидно, но я решил: ладно, это ведь всё равно последний год. Доучусь как есть.

Он усмехнулся, но тут же сжал губы.

— А потом была церемония открытия года. Ректор объявлял стипендиатов и на весь зал сказал, что стипендиат — это не только талант, но и пунктуальность. А также честность и умение выполнять обещания.

— Про обещания особенно хорошо, — заметил я.

— Вот и я не оценил. После церемонии ворвался в его кабинет и наговорил… много чего, — он смущённо хмыкнул. — Ещё и при его жене…

Я присвистнул.

[А паренек с характером!]

— Да. Он не наказал меня, видимо, понимал, что тогда может всплыть и его ложь мне насчет комиссии. Но с тех пор он всячески пытается меня поддеть и унизить. Настроил против меня однокурсников, придирается к работам. К его несчастью, я был стипендиатом четыре года не просто так, мои оценки одни из лучших на курсе. И отчислить меня просто так он не может. Но он меня конкретно уже достал. И я решил вот так… отомстить.

— Понятно, — кивнул я. — В общем вы оба наделали дел.

— Вроде того.

Я вздохнул.

— Тебе осталось полгода. Не запарывай все, к чему так долго шел, из-за того, что к тебе придирается большой дядя. Таких дядь в твоей жизни, если ты решишь заняться чем-то всерьез и по-настоящему, еще может быть очень много, и стоит научиться смотреть на такие вещи сквозь пальцы, если не уверен, что твои ответные удары будут достаточно точны, чтобы они не возвращались. Я не стану доносить на тебя, но и просить за тебя не стану. Ты все-таки тоже не без греха, хотя в целом я, пожалуй, на твоей стороне. Так что просто вытерпи это все, и выпустись с высоко поднятой головой.

— А что про бюст?

— Скажу, что это случайность, что-то попало в бронзу с ломом. Мне поверят.

Он молчал. Руки у него были в глине по запястья.

— Спасибо…

— Не за что. Если захочешь узнать побольше об артефактах — приходи в мою Лавку, думаю, ты знаешь, где это. У тебя талант не только в художественном направлении, кто знает, может быть, если объединишь искусство и аретфакторику, станешь кем-то поразительным.

Он долго вытирал руки о передник.

— Подумаю, — сказал он наконец.

Я вышел. В дверях я оглянулся: он стоял у станка и, судя по всему, усердно думал.

Звягин принял меня утром. В кабинете у него по полкам стояли гипсовые головы, а на столе лежала бумага с гербом министерства, которую он прикрыл рукой, когда я вошел. Лицо у него было усталое и мягкое, с усами книзу.

— Садитесь, барон. Что вы сидели у Ракитина на занятии, мне сказали. Надеюсь, вы не за платой натурщика.

— Я по поводу бюста.

— Как я и думал. Чего не спросили у меня сразу?

— Захотелось разнообразить свой быт, — улыбнулся я.

— Понятно. Что же, вы выяснили, кто виноват в этой гадости? А то, если никто не признается, я даже не знаю, что сделать. Я, конечно, грозил отчислить весь старший курс, но, сами понимаете, сделать так я не смогу.