Я помолчал. Косая полоса света из-под потолка лежала на паркете, до камня ей оставалось шага два.

— Чего я хочу для рода? Я хочу, чтобы за Смарагдовых решали Смарагдовы. Этой весной многие из вас видели другое: чужая Грань решает, кто из вас поедет в день голосования в отъезд, а кто останется без кредита. Так не должно быть. Богатства я вам не обещаю, это не по моей части. Не обещаю власть. Я обещаю, что при мне никто чужой не будет решать, кому из вас приходить в этот зал.

Было тихо, потом в тишине кто-то сказал, негромко, но так, что услышали все:

— Лавочник.

Это был грузный человек у левой стены, в шубе, хотя на дворе стоял май. Я повернулся к нему.

— Да. У меня лавка, и я в ней торгую и чиню артефакты. Работа моя честная, и мне за нее не стыдно.

— Чужак, — сказал другой голос, молодой, из середины.

— Кровь говорит иначе, и это проверили при всех. Если кому-то купели мало, я не знаю, что еще предложить.

— Человек двора, — сказал третий, сухой, у окна.

— Со двором я знаком, не скрываю. Я делал для двора вещи, и двор меня за них отблагодарил, вы читали газеты. Но дела рода двор не решает и при мне решать не будет.

Парская за все это время не повернула головы. Если бы она сейчас сказала за меня хоть слово, это могло бы как минимум дать Жгутову возможность уцепиться за ее необъективность.

Распорядитель посмотрел на часы.

— Без четверти. Господа, прошу к ящику. Кто голосует здесь, в своих городах не считается.

Ящик стоял под окнами, простой, из темного дерева, с двумя отделениями внутри и дырой сверху, в которую входила рука до локтя. Шар брали из корзины, опускали руку, и там, внутри, он падал глухо, направо или налево, по звуку этого было не понять.

Приемная машинка стояла на столе у той же стены. Ящик, похожий на грозовский, только побольше, при нем человек Ложи с ножницами резал ленту по мере того, как она выходила, и подавал распорядителю. А тот читал вслух. За или против.

Я считал про себя и понятия не имел, чего ждать в следующую секунду. По тетради я помнил, кто мне писал и кто не ответил. А вот что они сделали, когда дошли до машинки, по тетради было не прочесть.

Наконец, голосование через ящик закончилось, проголосовали все присутствующие. Верхний короб сняли и шары быстро пересчитали дважды.

— «За» — сто двенадцать! — объявил распорядитель. — «Против» — восемьдесят четыре!

Я посмотрел в зал.

— За! — объявил распорядитель, подойдя к человеку у приемной машинки. — Против! За!..

Человек с ножницами поднял руку. Лента не выходила. Он постучал по ящику пальцем, как стучат по часам, но лента не вышла все равно.

— Линия стоит, — сказал распорядитель в зал.

Зал зашумел. Я оттолкнулся от стены и пошел к столу, не быстро, потому что бежать мне было некуда. Линия не умерла сама. Я чувствовал ее: тонкая мана, которая шла от ящика в стену и дальше, была на месте, ее просто давили.

Давили оттуда, где на кованой подставке у стены горел светильник. Я не стал ничего трогать руками. Я поднял ладонь, и подставка раскрылась сама, на глазах у всего зала: кованый лепесток отошел от стержня, другой, третий, и внутри, на дне, обнаружилась плоская коробочка размером с табакерку, вся в тонких медных линиях.

Ее я тоже не тронул. Я только вынул из нее ману, как вынимают чеку, и машинка за моей спиной застучала снова. Явский поднялся со своего стула первым и подошел, тяжело, но быстро. Он посмотрел на коробочку, снял с пальца кольцо и прижал его к крышке, своей маной размягчив материал до состояния воска.

— Под печать старейшин, — сказал он громко, на весь зал. — До разбора. Никому не трогать.

— Господа старейшины! — Жгутов неожиданно встал, опершись на трость. — Линия сломалась при счете. Значит, счет под сомнением, весь, от первого города. И я хочу спросить при всех: кто делал запасные ящики, по которым сегодня голосуют Белоречье, Верхневолжск и Москов? Ложа мне ящиков не присылала. Их кто-то сделал здесь, в столице, и я догадываюсь, чьи это руки. Если ящики, по которым за наследника голосуют, делал сам наследник, то как это, по-вашему, называется? И меня, старейшину этого рода, об этих ящиках не известил никто. Ни словом. И коробку эту нашел опять он. Один, и сразу, не глядя. Я бы на вашем месте спросил, откуда он знал, где искать.

Он сказал все, что мог, и сказал, надо признать, вообще-то толково. Я открыл рот, но Явский поднял руку, и я не стал влезать.

— Ящики делал наследник, это правда, но по нашему слову, — сказал Явский. — И печать на них моя, Федор Кузьмич, а также Любови Ильиничны. Ложа решает большинством, так было при наших отцах, и ты это знаешь не хуже меня. Извещать третьего по уставу никто не обязан, иначе бы род не решил ничего и никогда. А счет просто продолжится, ты ведь сам знаешь, что сообщения приходят с задержкой, так как дешифровщику нужно переключаться между кодами разных машин.

— А подставку раскрыли у всех на глазах, — добавила Парская. — Если даже это был план наследника, объясни, в чем он мог состоять? Все, что полезного ты сейчас можешь сказать о коробке — кто ее положил. Если нет, пусть читают дальше.

Зал замолчал по-другому, не выжидающе, а удивленно. Двое старейшин против третьего, при всех, впервые. Жгутов этого не ожидал. И он ничего не ответил.

— Линия в порядке, — сказал человек с ножницами, подавая распорядителю новую ленту.

— Продолжаем! — кивнул распорядитель. — За! За! Против! Против! За!..

Он читал дальше, и я слушал, стоя у стола, потому что уходить к стене было уже глупо. Когда счет положительных голосов, который я вел в голове, перевалил за сто девяносто четыре, зал не захлопал, хотя там тоже явно многие считали в уме.

Распорядитель дочитал, сложил ленты, подождал для порядка еще пять минут, после чего сказал в зал, что из всех трехсот восьмидесяти семи голосов за наследника подан двести один.

Старейшины отошли к стене и вернулись в масках. Чеканные, тяжелые, с камнем во лбу, изумрудом, я их видел при купели, в свете свечей, и тогда они были страшнее. Днем это были просто три маски.

Явский надел свою не с первого раза, поправил на переносице. Жгутов под маской задышал тяжелее, это было слышно. Зал без команды отошел к стенам, и середина с камнем осталась пустой. Теперь это был уже не съезд. Это был обряд.

Вести его вышел не распорядитель, а человек из рода, и его я тоже узнал. Немолодой, с утомленным лицом, в руке посох с куском необработанного зеленого камня наверху. Именно он вел меня к купели и задавал мне вопросы, а потом вернул мне перстень и велел носить. Имени его я не узнал тогда и не знал сейчас. Видимо, так и было положено.

Он встал у камня и поднял посох.

— Петр Воронов, кровь Смарагдовых, проверенная при купели. Род спрошен. Род ответил: да. — Это были старые слова, я помнил их по купели. Потом посмотрел на меня и показал посохом на выемку.

Перстень я снял с мизинца, присел на корточки и положил его в выемку.

Я не смог бы сказать, что было первым: свет или нити. Наверное, все-таки нити. До этой секунды я чувствовал род как фон, ровное, слегка навязанное расположение к людям, которых я не знал и не выбирал, оно было со мной с купели, и я к нему привык.

Но тут оно распалось на нити, и каждая стала отдельной. Их было много. В зале, за стенами зала, в городе, далеко за городом, до Грозова и дальше, до Новограда, до мест, где я никогда не был, тонкие, живые, и каждая вела к человеку.

А по полу от камня пошел свет. Зеленый, не яркий, он шел по линиям контуров, которых я до этого не видел, под паркетом, по стенам, вверх, к окнам. И следом за ним по залу вспыхнули изумруды.

У кого в перстне, у кого в булавке, у кого в броши, у старейшин в масках. Теперь Грань была моя. Вся. Любого на концах этих нитей, здесь или за стенами, я могу не только ощутить, но и подавить его силу и даже волю.

Мыслей и чувств я не мог касаться, но все остальное было моим. Мне это не понравилось, но думать об этом сейчас было не время.