Сначала не было ничего. Потом погас свет за окнами. Не потемнело: погасло, как гасят лампу. Набережная, лед на канале, дома напротив стали серыми, потом белыми, потом их не стало вовсе, и за стеклом осталось ровное молоко, снова осветившее помещения. Пол под ногами загудел, низко, на одной ноте. Гул отдавался в подошвах, в коленях, в зубах.

— Петр Алексеевич, это она сейчас… — сказал Илья.

Зоя подошла и взяла его за локоть.

Леонид Карпович держался за прилавок обеими руками и смотрел в белое окно. Даша у стеллажа закрыла глаза, губы у нее шевелились. Хоня лег и прикрыл морду хвостом. Ася не двинулась с места, только положила ладонь Даше на плечо.

Гул шел почти час. Я засек по часам. За это время никто не сел, кроме кота, и никто не ушел.

Потом гул кончился. Окна стали серыми, потом в них проступил свет, обычный, зимний, утренний. И за стеклом, там, где час назад был канал, появился пруд. Широкий, замерзший, в снегу до другого берега. Над ним висело низкое солнце. По обоим берегам, на пригорках, темнели крыши слободы.

[Все! Мы дома!]

Зоя первой подошла к окну и глянула вниз.

— Два дома, а крыльцо подметать все равно придется.

Леонид Карпович отпустил прилавок. Руки у него дрожали, и он убрал их за спину.

Дверь на улицу я открыл сам. На крыльце ждали трое. Варя впереди, в шубе, без шапки. За ней Марк, с пачкой папирос в руке, которую тут же убрал при моем появлении. Азалия стояла рядом, накрыв ладонью его руку на перилах.

Варя не сказала ни слова. Она бросилась, обняла меня, уткнулась лбом мне в грудь и так замерла. От шубы пахло морозом.

— Вы все внутри были? — спросила она. — Все время?

— Все. Все время.

— Я тут с девяти утра. Марк сказал, что раньше десяти ничего не будет, потому что в Грозове в это время восемь, но я все равно пришла в девять.

— Я не говорил «ничего не будет». Я говорил, что ты замерзнешь, — сказал Марк вполголоса.

Азалия прошла мимо нас обоих к ближайшему стеллажу, провела ладонью по полке, прижала ладонь к стене, сняла очки со лба и посмотрела на потолок.

— Здравствуй, Петр.

— Здравствуй, Азалия.

— Лев не нужен? — спросил Марк. — Колдун?

— Не нужен. Я передавал.

— Я на всякий случай.

[Все, смотрите на стену. Это благодаря той тени!]

Стена первого зала, та, что слева от прилавка, где ничего не висело, потемнела. Не вся, а пятном, в рост человека. Пятно собралось в силуэт: женщина, прямая, с волосами, убранными наверх, в строгом прямом платье. Тень эта была заметно плотнее, чем положено тени в освещенном зале.

Марк шагнул вперед первым, и я поднял руку.

— Это ты, — сказала Варя тихо. — Это ты так выглядишь.

[Это я. Тенью я, правда, никогда не была, но она тут уже была, бесхозная, вот я ее и взяла. Нравится?]

— Красивая, — сказала Варя. — Я бы тебя такой и нарисовала.

— В ноябре она была мужчиной, — сказала Азалия. — Высоким, в плечах шире Марка. Эта другая.

— Эта тень — проекция внутренней системы Лавки, — пояснил я для тех, кто Ладу не слышал.

«Ты бы предупредила хоть. Если ты будешь вести себя слишком реалистично по-человечески, Марк и остальные могут начать задавать вопросы».

Тень дрогнула.

[Черт! Милый, прости, я не подумала! Я так хотела сделать сюрприз… я могу убрать тень и не показывать ее никому кроме тех, кто знает…]

«Не обязательно только тех, кто знает. Просто не показывайся тем, кому не нужно».

[Поняла.]

Даша все это время была у меня за спиной, в дверях комнаты бесед. Она сделала к стене шаг, второй, остановилась на расстоянии вытянутой руки и приложила к стене ладонь, туда, где была тень. Тень не шевельнулась. Лавка хорошо вошла в роль. Даша постояла так, убрала руку и вытерла ладонь о юбку.

— Это Даша, — сказал я. — Племянница Тенетникова. Ася взяла ее в ученицы.

Азалия повернулась к ней всем телом.

— Племянница? У него была племянница? В бумагах дома не было ни одного родственника.

— Он меня не записывал, — сказала Даша.

Варя просто взяла ее за руку и повела к столу в комнате бесед.

Соседи заметили к полудню. В слободе у пруда нового человека видели с конца улицы, а дом, который давно пустовал и за одно утро задышал, засветился всеми окнами и задымил трубой, видели с обоих берегов.

Пришла женщина с ведром, остановилась напротив крыльца, ведро поставила в снег, простояла минут пять, разглядывая Лавку и так и ушла без ведра. К вечеру у пруда собралось человек десять, но к двери из них не подошел никто.

[Они боятся, Петя. Не меня, а того, что я тут давно, а они не заметили.]

«Ничего. Это ненадолго».

Газеты появились назавтра. Я взял одну из рук Леонида, развернул. На первой полосе было написано, что кандидат в наследие империи, грозовская «Лавка чудес», за одну ночь оказалась в столице. Каким образом, редакции неизвестно, а барон Воронов к печати не вышел.

Барон Воронов и правда не выходил: газетчик торчал на крыльце с утра, и Зоя дважды выходила сказать ему, что барон занят. На третий раз к нему вышел Сема, и газетчик ушел сам.

Я не собирался скрываться от прессы, это был лучший вариант рекламы, но мне нужно было сначала легализоваться. Ведомство пришло к обеду. Двое в темно-серых мундирах, молодой и постарше, с папкой.

Тот, что постарше, представился, назвал отдел. Я поводил их по всем залам, по мастерским, по складу. Второй этаж был жилым и не должен был учитываться. Молодой записывал, старший смотрел и молчал.

В конце старший сел в комнате бесед, положил папку на стол и написал на бланке, что при осмотре дома никаких аномалий не обнаружено, подписал, дал подписать мне и ушел, не задав ни одного вопроса о том, как дом тут оказался.

Получив справку, я отправился по инстанциям. Титул барона позволил решить все куда быстрее, чем было когда-то, когда я регистрировал Лавку в первый раз в Грозове. Уже через пару дней мы получили все необходимые лицензии и разрешения, и получили бы даже быстрее, если бы я не должен был присутствовать везде лично.

Открытие готовили с самого перемещения: разослали от имени барона приглашения по списку, а потом принимал ответы и складывал их на прилавке стопкой, растущей день ото дня.

— Ответили все, кого звали, — сказал Леонид утром в день открытия. — И еще семеро, кого не звали, но кто написал, что придет.

— Пустите и их, — пожал я плечами.

Двери открыли в полдень. Варя стояла рядом со мной у прилавка, в темно-синем, с ровной спиной, невероятно довольная тем, что снова может тут быть. Ася с Семой ходили по залам среди гостей. Илья сидел в мастерской и выходил только на кухню или что-то у меня спросить, толпы он не любил. Зоя в сером стояла у кассы.

[Сто сорок один человек, Петя! Сто сорок два. Нет, сорок три! У меня никогда столько гостей не было разом, никогда!]

Гости шли по залам и с равным удивлением изучали товар и сам дом, появившийся тут всего за полтора месяца. Купец в енотовой шубе купил накопитель, долго разглядывал его на свету и подошел ко мне.

— Барон принимает заказы?

— Принимает. Но не всякие.

— А какие?

— Напишите, что нужно, и передайте Леониду, нашему работнику. Он внесет вас в список и я обязательно оценю ваш запрос. К сожалению, теперь порядок такой, иначе мне потребовалось бы сорок восемь часов в сутках.