— Илья, — я сложил лист. — Ты едешь со мной. Вторым мастером.

Илья положил вилку.

— Я?

— Хранилище большое, одному не осмотреть быстро. Да и мне могут понадобиться вторые глаза.

Он поднял глаза к потолку, как всегда, когда говорил с ней.

— Лада, вы же без меня справитесь?

[Справлюсь, Илюша. Я тут еще до тебя справлялась, представь себе.]

— Сема. Ты тоже.

Сема замер в дверях кухни.

— Это чего?

— На всякий случай. Москов, чужой город, банк. Я ничего не жду, но на всякий случай.

— Ладно, — сказал он. — Еды соберу, стало быть, побольше.

[Семен. Если ты и в Москов повезешь три короба, Морозов решит, что мы едем его кормить, а не хранилище смотреть. Один. Ну два.]

— Два, Хозяюшка, — согласился Сема.

Дальше говорили о расписании, но, по сути, менялось мало. Я не нужен был Лавке, чтобы перемещаться между городами, так что по сути ребятам оставалось просто продолжать работать как обычно, разве что частные заказы предстояло временно приостановить.

Саквояж я собрал после ужина, в мастерской. Ящик для инструментов собрал Илья. Хоня все это время сидел на верстаке и не сводил с ящика глаз, а потом запрыгнул в один из них, когда Илья уже собирался его закрыть.

Купе было на четверых, и четвертым ехал Хоня. Темное дерево, зеленый бархат на диванах, лампа на накопителе над столиком у окна, в углу латунный кран с горячей водой. Тягач впереди гудел ровно, на одной ноте, и к вечеру первого дня мы, кажется, перестали этот гул слышать.

На второй день за окном начался Каменный пояс. Горы были невысокие, старые, сглаженные, в сосняке до половины и в снегу выше. Дорога шла по ним длинными петлями, обходя каждый подъем, какой можно было обойти. Поезд на петлях замедлялся так, что можно было считать столбы.

Илья сидел у окна с утра и не отрывался от вида.

— Петр Алексеевич, почему так медленно? — спросил он на третьей петле. — Тягач на накопителях, их у него, я проверял, шесть. Он же может тянуть вдвое быстрее.

— Может. Дорога не может. Насыпь на подъемах садится, ее подсыпают и держат, как могут, вот и ползем.

Он помолчал, провожая очередной столб, который медленно уплывал назад за окном.

— А если класть не так?

— Как?

— Не насыпью. — Он повернулся от окна. — Насыпь, это же земля, ее везут, сыплют, трамбуют, а она все равно садится. Если под рельсы класть не землю, а готовое? Плиты из литого камня, каким на Ряду заливают основания под станки.

— Сколько весит плита, которая выдержит тягач с восемью вагонами?

— Не знаю. — Он сказал это честно и сразу. — Не считал.

Я решил, что на этом все, но через два столба он заговорил снова.

— А ее и не надо лить толстой. Звено потоньше, с контуром. Поезд же давит на путь и трясет его, хотим мы или нет. Пусть контур берет это и спекает землю под звеном в камень. Где звено просело, там и спекает. Каждый поезд понемногу, и через год под всей дорогой камень.

— Значит, первый год дорога мягкая.

— Первый год ездят медленно. Как сейчас. А потом нет.

— А весной? Вода внизу, все плывет. Камень под путем останется, а склон рядом вода подмоет.

Илья открыл рот и закрыл. Посмотрел в окно, на склон, где сосны поднимались до самого снега.

— Пока не знаю, — протянул он задумчиво. — Надо подумать.

— Подумай, — кивнул я.

Сема в этот момент открыл вторую корзину.

— Илья, ешь, пока думаешь. Даша пирог положила, яблочный, как на Новый год. Корку она в этот раз не пересушила. Бери, пока он погретый. Я, признаться, его бы сам как минимум ополовинил, но она просила, чтобы сначала попробовал ты.

Илья взял, не глядя, и покраснел, причем покраснел до самых ушей. Пока ел, достал из кармана билет, перевернул его и написал на обороте шесть строк мелко, карандашом, подложив под билет мой саквояж. Потом убрал билет обратно в карман и больше его при мне не доставал.

Москов встретил нас солнцем и приятным после Екатринграда легким морозцем. Новое здание банка занимало угол Большой площади, в двух шагах от часовой башни. Его было видно еще от вокзала. Четыре этажа светлого камня, шесть колонн портика, а над ним, во всю ширину, еще не снятые леса, с которых заканчивали доделывать надпись.

Виктор ждал у входа. В черном, без шапки, с той же седой прядью. На шаг позади него был человек, которого я узнал раньше, чем разглядел лицо, по одной фигуре. Кряжин. Борода-лопата, живот-бочка, руки-бревна. Поверх всего этого сидело новое пальто, которое ему явно выдали, а не он выбрал.

— Приехал, — сказал Виктор с некоторым раздражением, которое у него, кажется, было врожденным.

Кряжин меня будто и не заметил. Он следил за Семой, который как раз снимал с извозчика ящик с инструментами, не наклоняясь, просто взял и понес, как носят корзину с рынка.

— Здоров, — сказал Кряжин. — Выше стал, что ли?

— Это ты шире стал, — ответил Сема и переложил ящик на другое плечо. — Юра, ты чего в пальто? Тебе в нем не повернуться.

— Велели.

Управляющий, молодой, в очках, ждал за дверями с ключами. Мы пошли через операционный зал, еще пустой, еще пахнущий мастикой и свежим камнем, к лестнице в подвал. Виктор говорил на ходу:

— Хранилище под вклады знати. Посмотри его так, будто оно твое. Если скажешь «лучшее в империи», я буду считать, что мастера выполнили работу как надо.

— Кто ставил контуры?

— Артель Шубина. Московская, старая, они половину банков города вели. Работали четыре месяца.

Хранилище начиналось дверью, которую, как я понял, открывали исключительно вчетвером. За дверью шли два зала с ячейками по стенам, от пола до свода, и третий, малый, под большие вклады. Контуры лежали в камне, по кромкам ячеек, по косякам, по полу, и были выведены так, что с порога было видно, сколько в них работы.

Илья, не спросив ни у кого, опустился на колени у двери и стал разглядывать снизу, с самого пола, место, где нижняя линия входила в порог. Разглядывал он долго, потом перешел на четвереньках к следующему косяку и занялся им.

Я обошел первый зал, второй, малый, вернулся к двери, тронул пару узлов, которые мне не понравились. Понял, что они мне не понравились зря. Придраться было не к чему. Во всяком случае, с первого взгляда.

— Хорошо сделано, — сказал Илья, поднимаясь и отряхивая колени. — Петр Алексеевич, это правда хорошо. Я бы у них поучился.

Виктор ждал, не сводя с меня глаз.

— Мне нужна неделя на все, — констатировал я. — Чтобы с запасом на поиск, обнаружение и устранение.

— Тогда открытие назначу через неделю, — кивнул Виктор.

Нашел я лазейку к вечеру второго дня, в малом зале, и нашел не потому, что искал там, а потому, что уже обошел все остальное.

Контуры в малом зале были те же, что и в больших, и шли так же, по тем же кромкам и косякам. Только в полу, под плитой у дальней стены, где сходились три линии, узел был собран иначе. Не хуже. Просто иначе.

Он делал все то же, что и соседние, но еще одно, чего от него не требовалось. В нем была заложена дата. Не число, в контурах чисел нет, а условие, которое выполнится один раз, при одном стечении обстоятельств, и после этого узел сгорит и ни один мастер уже не скажет, что здесь было.

— Илья, — позвал я. — Иди сюда. Сядь, где я сижу. Смотри на третью линию от стены, там, где она уходит под плиту.

Он сел и уставился в пол. Я подсветил ему нужную точку, так как с его восприятием это вряд ли можно было бы увидеть без инструментов. Молчал долго.

— Это не ошибка? — спросил он наконец. — Артель могла промахнуться. Замыкающий узел, они часто плывут при обжиге.

— Смотри дальше, — покачал я головой. — Если бы они промахнулись, узел был бы слабее соседних, а он даже крепче. И он не замыкающий, он условный, на двух входах, с отсечкой.