Илья наклонился ниже.

— Условный с отсечкой, — повторил он. — Входы: нагрузка по залу и… не вижу.

— Извне. Когда в зале наберется достаточно много людей, и когда кто-то снаружи подаст сигнал, узел откроет малый зал.

— И когда перегорит, закрыть его и заблокировать станет невозможно… — протянул Илья. — Хозяину сказать? Морозову?

— Пока нет.

— Но это же его банк. Это же…

— Это его банк, и открытие через неделю, вернее через пять дней, раньше нет смысла активировать этот контур. Так что у нас есть эти пять дней, чтобы найти автора этого контура и выяснить, в чем дело. Тут дело явно не в краже, если срабатывание завязано на куче народа, и я хочу знать, в чем.

На Спасское кладбище мы поехали следующим днем, в самый мороз, вдвоем с Семой и с Хоней, который летел над санями, не отставая и не обгоняя. Ящик с инструментами Сема взял с собой по моей просьбе. Дверь могла не пойти, и тогда пришлось бы работать. Всю дорогу он держал ящик на коленях.

Схрон, который в Москове звали схроном Шершня, был в правой стороне, если стать спиной к воротам. Найти его оказалось нетрудно, я прекрасно помнил нужную фальшивую могилу.

Предварительно мы уже съездили в нужный переулок и дернули рычаг в стене, так что теперь надгробная плита, огороженная высокой решеткой, поставленной скорее всего следователями или, возможно, музеем, была отодвинута в сторону.

Под плитой уходила вниз лестница, та самая, по которой мы год назад спускались за Шершнем. Сема зажег фонарь и пошел первым, с ящиком под мышкой. Хоня пролетел у него над головой и пропал в темноте.

Стальная дверь внизу стояла приоткрытой. Как я и думал, ее не закрыли: музей вывез отсюда все до последней сабли, а пустой зал запирать никто не стал.

Зал был тот же, только голый. Постаменты стояли пустые, кареты не было, и от этого он казался больше, чем я его помнил. Львиная дверь осталась на прежнем месте, в правой стене. Темный металл, невысокая, Семе пришлось бы нагнуться.

В середине, где обычно бывает ручка, выступала львиная голова с открытой пастью. Сема поставил фонарь на ближний постамент и огляделся.

— Выходит, брать тут больше нечего. Одна дверь осталась. Может попробовать снова ее выбить? Я стал сильнее.

— Сема, мы привезли ключ. Не калечься просто так.

[Петь, если ключ не подойдет, пусть бьет в полную.]

— Ключ подойдет, — сказал я ей вслух, и Сема, который ее тоже слышал, хмыкнул.

Ключ со львом лежал у меня в саквояже с осени, с Пинар-Реаля. Я достал его, подошел к двери и, почти не сомневаясь, вставил в замочную скважину. Ключ вошел без усилия, до половины и остановился. Я повернул.

Дверь открылась внутрь, без скрипа, сама.

За ней была комната, вырубленная в стене, два на три шага, пустая, вынесенная давно и начисто. Ни полки, ни крюка, только пыль и след от чего-то квадратного на полу. В дальнем углу, на голом камне, лежал коготь.

Я сначала принял его за рог или бивень, из-за размера. Длиной он был в мою руку от локтя до кончиков пальцев, изогнутый, темный, матовый, у основания шире моей ладони.

Только потом я подошел ближе и разобрал, что это именно коготь. С бороздой вдоль, с острием, которое в полутьме казалось отполированным. Не камень и не металл. Я взял его в руки.

Он был теплый. Теплый прямо изнутри, будто еще оставался частью чего-то живого. И в ту же секунду как я взял его в руки он потянул. Не сильно, как тянет за рукав ребенок, который хочет, чтобы на что-то взглянули.

Я позволил ему направить меня и он развернулся четко в одном направлении, и как бы я потом ни крутился, когда позволял ему двигаться, он поворачивался ровно в ту же сторону, будто стрелка компаса. Только указывала она не на север, а куда-то на восток, кажется. Надо будет купить компас и проверить точнее.

Помимо этого на нем была магия. Я ощущал ее так же ясно, как тепло. Однако прочесть в ней я не мог ничего. Ни контура, ни привязки, ни того, что я привык называть структурой. Просто что-то, что было, и не отвечало ни на один мой запрос.

[Петь, я такого не встречала. Что это, я не знаю.]

— Я тоже, — сказал я. — Сема, ящик.

— Понял.

Он уже шел. Ящик лег на пол у двери, Сема вывалил инструмент на тряпку, и я положил коготь внутрь.

Хоня опустился на пол, обошел ящик кругом, лег рядом и положил голову на крышку.

— Он чего, его стережет? — спросил Сема.

Я не ответил.

Узел в малом зале я срисовал трижды, пытаясь понять характерные признаки, но на третий раз понял, что искать стоит не почерк, а доступ. Такой узел нельзя было положить снаружи, после артели, и нельзя было положить до нее.

Его положили вместе с остальными, в те же четыре месяца, кто-то, кто работал в хранилище с чертежом Шубина в руках и имел право трогать камень. Список артели управляющий принес мне в тот вечер. В списке было двадцать два человека.

Я отсеял самых новичков, им бы не хватило навыков, отсеял тех, кто работал в артели много лет и имел достаточную репутацию. Осталось семеро. Один из них ушел из артели за неделю до приемки, по своему желанию, с расчетом.

Это было достаточно подозрительно, чтобы я попросил показать мне его работы. Артель Шубина была достаточно авторитетным местом, чтобы каждый работник принимался только после демонстрации своего «портфолио» — по сути созданных им артефактов разных видов и сложности. Они оставались у артели как раз на случай проблем, чтобы, сличив работы из портфолио и какой-то проблемный участок, можно было вычислить виновного.

Все идеально сошлось с контуром-ловушкой в малом зале банка. Итак, нашим пока еще не преступником был Сабуров Матвей Ильич. Замоскворечье, меблированные комнаты над чайной, второй этаж.

Мы пришли к нему втроем, с Семой и с Кряжиным, которого Виктор отпустил со мной, не спрашивая, зачем он мне. Кряжин и Сема остались у двери, по обе стороны.

Сабуров сидел за столом у окна, дверь он мне открыл магией, у него был третий ранг. Лет пятидесяти, худой, с лицом, которое когда-то было полным, это угадывалось по коже на скулах, в чистой, но давно не новой рубашке, с мастеровыми руками, которым на столе не находилось места. Комната была одна: кровать, стол, два стула, сундук, на сундуке стопка чертежей, перевязанная бечевкой.

— Добрый вечер, — поздоровался я.

— Добрый, — кивнул он, уже, кажется, поняв, ради чего я пришел.

— Вы вписали ущербный узел в малом зале, — сказал я. — Я его нашел позавчера.

Голос у меня был ровный и спокойный. Я следил за тем, чтобы он таким и остался, потому что разговор предстоял тяжелый.

Сабуров взглянул мимо меня, на дверь, на тех двоих, которых за дверью было не видно, но которых он скорее всего ощущал магией.

— Кто прислал? Морозов?

— Морозов пока не знает.

Он помолчал. Потом закрыл книгу, положил на нее ладонь и заговорил, не глядя на меня.

— У меня была мастерская. Здесь, в Москове, на Пятницкой, контурные работы. Двенадцать человек. Мы были не такие большие, как Шубинцы, но тоже довольно уважаемы. И мы ставили защиту в морозовское отделение восемь лет подряд. А потом у молодого Морозова что-то переклинило, и ему понадобилась мастерская. Скорее всего для какой-то нелегальщины, зная слухи о нем. Он пришел ко мне с бумагами. У меня был долг отделению, небольшой, рабочий, под оборот, его все держат. Он сказал, что долг теперь срочный. И что он его простит, если мастерская на год станет его. Я отказался. Через месяц у меня не было ни мастерской, ни людей, ни заказов.

— Вас разорили за один отказ?

— Всего за один. — Он поднял на меня глаза. — Вы не верите? Спросите у него.

— Верю, — вздохнул я.

— Тогда слушайте дальше. Я пошел работать по найму, в итоге прибился к Шубинцам, хотя когда-то мы конкурировали. Ирония. А потом пришел заказ на защиту нового банка Морозова. Это ли не удача? Я работал на совесть, но один узел оставил для себя. Чтобы в день, когда он соберет в своем зале весь Москов, чтобы похвастаться банком, который открыл в том числе на украденные у меня деньги, дверь малого хранилища оказалась бы сломанной на глазах у всех тех толстосумов. Чтобы они увидели. Чтобы он стоял во всем своем черном и сгорал со стыда.