— И вам за это никто не платил?

— Какие деньги? — Он усмехнулся. — Если бы дело было в деньгах, так или иначе, я бы придумал что похуже. Но тогда на меня скорее всего вышли бы в итоге. А я не хотел еще больше ломать свою жизнь.

— Сигнал извне собирались подать тоже вы?

— Я, вот с того, — он указал на полку, где стояла небольшая обшитая медью коробочка. — Вы нашли мой узел?

— Я.

— Вы явно мастер.

— Петр Воронов, возможно слышали.

— О-о-о! — он аж встал. — Прошу прощения, не признал! Приятно познакомиться!

Мы пожали друг другу руки, это было совершенно искренне.

— Мне тоже приятно, — кивнул я. — Вы тоже большой умелец.

— Лестно слышать это от вас, — он улыбнулся. — Но, все-таки. Что дальше? Вы доложите обо мне Морозову? Меня посадят?

Я задумался.

— Ответьте на вопрос: вы хотите мести? Или справедливости?

Он помолчал.

— Могу я спросить, в чем разница?

— Если пообещаете не менять свой ответ в зависимости от моего.

— Слово мастера.

— Хотя по сути ваше действие — это преступление, с моральной точки зрения я полностью на вашей стороне. Но вышло так, что Виктор — мой друг. Вы вряд ли знаете, но он творил все то, что творил, не потому что был карикатурной сволочью. Я не спорю, сволочью он в итоге стал, но по очень благородной причине, иногда так бывает. Сейчас он достиг своей цели и, насколько мне известно, зажил нормальной жизнью, насколько это возможно. Я понимаю, как это может для вас звучать, но дослушайте до конца. Если вы скажете, что хотели лишь мести, я уйду и сделаю вид, что мы не встречались. Контур я, естественно, поправлю, тут уж извините. Но если скажете, что хотите справедливости, я устрою вам с Виктором встречу, и вы скажете ему в лицо все, что хотели, скажете, что сделали, и мы оба посмотрим, что он ответит. Вы — чтобы понять, можно ли рассчитывать на справедливость, я — чтобы понять, насколько он изменился за последний год. Если он остался прежним, я обещаю, что защищу вас от него. В крайнем случае помогу найти работу в столице. А еще в этом случае я не стану убирать контур и замаскирую его дополнительно так, что Виктор не найдет и за месяц.

— Итого, мой выбор: сбежать от страха, либо встретиться с ним лицом к лицу, чтобы, возможно, убедиться, что я все это время боялся того, чего уже не существует? — хмыкнул Сабуров.

— Вы все прекрасно поняли, — улыбнулся я.

— В таком случае я выбираю справедливость, — уверенно кивнул он.

Виктор принимал меня в кабинете на втором этаже, где из вещей была пока одна чернильница. Стол новый, без единой царапины, два кресла еще в холстине, шкаф пустой, с распахнутыми дверцами, и пахло свежей краской.

За окном лежала площадь, ель посередине, часовая башня на углу. Внизу на лесах стучали молотками: доделывали надпись, к открытию ее должны были закончить.

— Ты один? — Виктор не оторвался от бумаг. — Я думал, вы сегодня в хранилище.

— Илья в хранилище. Я к тебе. — Я сел на подоконник, потому что сесть больше было некуда. — Сейчас придет человек. Дело у него к тебе личное. Дослушай его до конца, вот и вся просьба.

Теперь он поднял голову.

— Что за человек?

— Сам скажет.

— Петр.

— Сам скажет, Виктор. Я тут только послушать.

Он посмотрел на меня довольно долго, потом отложил перо и крикнул в сторону двери, чтобы впустили. Кряжин открыл, пропустил Сабурова и остался в приемной, закрыв за собой дверь без звука.

Сабуров вошел и встал у двери, шагах в пяти от стола. Пальто он не снял, шапку держал в руке. На Виктора он смотрел так, будто сличал его с кем-то, кого годами помнил.

— Господин Морозов, — поздоровался он наконец.

— Слушаю вас.

— Сабуров. Матвей Ильич. Я держал на Пятницкой контурную мастерскую, двенадцать душ. Ваше отделение мы обслуживали восемь лет, пока вы не пришли ко мне с долговой бумагой и не отобрали мою мастерскую. Это было несколько лет назад.

Виктор слушал, не меняясь в лице. Потом сказал:

— Я вас не помню.

— Не помните фамилию или не помните лицо?

— Ни того, ни другого.

Сабуров коротко глянул на меня и хмыкнул.

— Так и знал. Я вам говорил, — это уже мне, — что он не вспомнит. Для меня это были годы мыслей. Для него — одна бумага среди прочих.

— Вы пришли за извинениями? — спросил Виктор. — Или за деньгами?

— Я пришел сказать, что оставил в вашем хранилище узел. В малом зале. — Сабуров ждал, но Виктор не перебивал, и он договорил. — Работал в артели Шубина, на вашем заказе. Узел был рассчитан на день открытия, на полный зал: дверь малого зала должна была открыться сама при всех. Чтобы вы стояли перед Московом с открытым хранилищем и ничего не могли с этим сделать. Денег за это мне никто не предлагал и не платил. Это мое, от начала до конца.

Вот теперь Виктор встал. Не резко, но встал.

— То есть вы признаете, что вписали в защиту моего банка намеренный изъян.

— Признаю.

— За это сажают. Это не шалость, это вред банку, суд дает каторгу. — Он повернулся ко мне. — Ты это слышал?

— Слышал.

— Тогда я не понимаю, зачем ты привел его ко мне, а не к приставу.

Сабуров не сдвинулся с места.

— Сажайте, — сказал он. — Мастерскую вы у меня уже взяли. Что осталось, это комната над чайной и сундук чертежей. Заберите и это, будет все равно. Только не говорите мне, что это вред банку. Банк вы подняли и на деньгах с моей мастерской тоже. У меня есть право на эти деньги, возможно не юридическое, но моральное — так точно. Вы разрушили мою жизнь, почему я не могу подпортить вашу в ответ⁈.. — это он уже почти прокричал. Потом постоял в тишине пару секунд… — Уф… — он вздохнул и глянул на меня, улыбнувшись. — Аж мурашки! Это было невероятно приятно, Петр Алексеевич.

— Охотно верю, — кивнул я.

— Я хотел сказать это вам в глаза, чтобы вы это хоть один раз услышали, — он снова повернулся к Виктору. — Вы услышали. Остальное делайте как знаете.

Виктор молчал и смотрел на него. Искал, чем ударить, и не находил: этому человеку дальше падать было некуда.

— И что мне с ним делать, по-твоему? — спросил он меня.

— Это твой банк и твое прошлое. Решать тебе.

— Я тебя спрашиваю.

— Он тебе не соврал ни в одном слове, — сказал я. — Это все, что я скажу.

Виктор отошел к другому окну и встал ко мне спиной, руки за спиной. Внизу на лесах перестали стучать, кто-то крикнул, чтобы подали веревку. На площади проехали сани, за ними еще одни.

Я смотрел ему в затылок и думал о том, что сволочью он был старательной, у него на это уходили силы. Теперь силы уходили у него на то, чтобы снова просто жить, и на то, чтобы давить других, их, похоже, не оставалось.

Стоял он долго. Потом сел, взял чистый лист и начал писать, не глядя ни на кого.

— Мастерскую на Пятницкой, если здание цело, выкупить на имя банка и передать вам в бессрочное пользование. Если не цело, будет другое, не хуже. Людей, кого найдете, собирайте, жалованье на год даст отделение. Заказы по контурным работам с этого года идут к вам, часть, не все, у меня контракт с Шубиным. Моего имени в бумагах не будет. Там это будет погашение старого долга отделения.

— Что-что? — наконец пробормотал Сабуров.

Виктор не ответил, он писал.

— Я вас спрашиваю, что вы сейчас сказали. Мастерскую? Мне? — Сабуров подошел к столу вплотную. — За что? Что я за это должен?

— Ничего. — Виктор поставил подпись и посыпал лист песком. — Это не подарок, это возврат. Бумаги вам принесут, когда дом оформят. Объяснять я ничего не буду, не надейтесь.

— Виктор, — остановил я поток его слов.

— Чего тебе? — рыкнул он, неожиданно потеряв самообладание. — Хотел проверить меня? Посмотреть, что сделал со мной год жизни с живой и здоровой Леной, смотрящей на меня своими глазками олененка каждый раз, когда я даже просто заикаюсь о том, чтобы надавить на поставщиков или конкурентов чуть сильнее? А вы? — он повернулся к Сабурову, — наверняка ждали, что я, как монстр, каким вы меня и считали, прикажу арестовать вас на месте? Что ты ему пообещал? — это снова ко мне. — Он бы не согласился прийти даже ради того, чтобы высказать мне все в лицо, если бы за провал твоей проверки он не получил что-то особенное.